Соперники обнаружили третьего, прыгнули в лодку, а его – за борт!
Антоний и Марья устроились на скамейке, как два заговорщика, делящие не секреты, а одно сплетённое из пальцев электрическое поле.
Между ними уже пробежала искра, и теперь они боялись пошевелиться, чтобы не устроить короткое замыкание по всему саду. Его указательный палец выводил на её ладони тайные узоры, от которых у обоих по спине бежали мурашки, а касание коленом к колену было столь волнующим, что, казалось, ещё чуть-чуть – и даже утренняя роса на листьях зашипит от перегрева.
Их руки вели сложные боевые действия – то отступали, то снова смыкались в немом договоре о перемирии. А ноги и вовсе вели себя как два наглых подростка – толкались, щипались и явно хотели оказаться как можно ближе.
Два взрослых, насквозь пропитанных социальными обязательствами человека, вели себя как парочка старшеклассников на скамейке у подъезда. Лодыжка Антония нахально прижалась к её лодыжке, словно заявляя: «Вот моё место. И я отсюда не уйду». И она не сопротивлялась.
Это было сладкое, молчаливое вторжение, и Марья уже готова была капитулировать без единого выстрела.
Она поразительно в последние дни помолодела, похудела и похорошела. "Старая кошёлка расцвела... Назло все ветрам! Осанна Богу всемилостивому!", – шептала она себе перед сном.
Камешки слов и океан чувств
Антонию нравилось говорить и словно бы перекатывать во рту гладкие разноцветные камешки, разные на вкус – и леденцовые, и перцовые, и с кислинкой, и с горчинкой, и солоноватые, и пресноватые.
Речь человеческая и распевный русский язык казались ему одним из самых приятных даров, которые он приобрёл, сделавшись из повелителя вод земным человеком.
Любая тема вызывала у них с Марьей дискуссии из-за разности мировосприятия. Но никто не раздражался.
Марья, к примеру, однажды внезапно насупилась:
– Тоша, может, одумаешься? Мне больше девяти веков, у меня в активе тридцать семь детей от двух мужей, а ты девственник, не знавший женщины. Присмотри себе девоньку краше утренней зари, каких много вокруг. И любая за счастье сочтёт стать твоей женой. А, Тош?
– Марь, пусть утренние зорьки радуются жизни с вечерними, – отмахнулся он. – А я прорвался в этот мир ради тебя. Думаешь, легко было променять владычество над морями на непонятно что? А вдруг Огнев не клюнул бы на русалок? Вдруг Романов бы устоял? Пришлось бы мне несолоно хлебавши уплывать обратно в океан. Какое счастье, что они оказались такими… слабаками!
– Ну почему же слабаками? – не согласилась Марья. – Девушки очень собой хороши, загадочны, а, главное, доступны. Мужчины не просто возжелали их, а... влюбились.. Я так предполагаю. Вот и выдай Елю и Делю за них. Пусть обретут полноценное счастье. Обеспечь им безмятежную жизнь с первоклассными мужиками. И пусть дальше между собой меняются.
– Девочки уже пожаловались, что эти двое перестали их посещать. Месяц прождали – тишина. Ну и попросились обратно домой. Я их пожалел и освободил от человеческого обличья. Ты бы видела, как они радовались! Ныряли, плескались, хвостами по воде били… А ты-то как, рыбка золотая? Не скучаешь по своим гулёнам?
Марья отвернулась. Ответила сухо:
– А ты как думаешь?
– Понимаю…Почти тысячелетие вместе – плечом к плечу стояли, это ж не шутки.
– Не, Тош. Как отрезало! В душе – чисто, никаких торчащих ниток и корешков. При мысли о них у меня внутри – разве что сожаление. Ощущаю их как старые, зачитанные до дыр книжки – вроде есть, но уже смысла не имеют. Я их отпустила, и стало легко. Но это только благодаря тому, что ты рядом. Без тебя бы загнулась и померла. А ты как свои миллионы лет дирижирования океанами отодвинул? Как силу привычки преодолел?
– Ногой, – брякнул Антоний.
– И кто вместо тебя присматривает за водными запасами планеты?
– Есть кому. А хочешь, познакомлю с моим царством? Когда-то устроил экскурсию Садко, теперь тебе покажу свою вотчину.
– С радостью.
– Слушай, Тошенька, а если они объединятся и тебя чем-то искусят?
– У нас масштабы разные. Огнев – маг сильный, но я могущественнее вдвое. А Романов пока что на подхвате.
– Но их двое.
– И нас двое. Ты разве не на моей стороне?
Марья покраснела и почесала нос.
– На твоей. Ты ведь крещёный православный, не так ли?
– Конечно. Матушка с батюшкой покрестили в три года. Бога люблю.
– И зла против двух столпов государства не замыслишь?
– Нет, конечно. Но если они попробуют отобрать тебя у меня, я незаметно для тебя покажу им кулак. Океанский.
– Они не попробуют. После того премиум-обслуживания, которое им устроили русалки, утехи с земными женщинами им больше не зайдут. Думаю, будут выпрашивать у тебя новых русалок.
– Да, Марь… промахнулась ты с ними. Дешёвками оказались. А тебе нужен мужик-скала. Или вода. Что одно и то же. А эти два монарха… Они любили не тебя, а свою войну за тебя. Игра между ними была такая.
Он помолчал, и его взгляд вдруг стал серьёзным, а глаза заледенели.
– Слушай, Марь, не могу оставить неотвеченными те страшные дни и ночи, что ты страдала от измен. Я тут кое-что придумал насчёт твоих бывших… Решил на три дня запереть их в Мариинскую впадину. И приготовил там для них грот.
Марья развернулась всем корпусом и уставилась на Антония.
– Это ещё зачем?
– Они ни разу не понесли полновесного наказания за свои подлости. Это неправильно. Пряники за недостойное поведение развращают. Я взял на себя ответственность за – м-м-м, шлёпок им по носу – вполсилы. Не переживай, с ними ничего фатального не произойдёт.
– Можно подробности?
– Русалок там не будет. С падалью мои девочки не водятся. Зато грот забит сундуками с золотыми монетами. Я велю им пересчитать деньги. Калькулятор там не работает. Если ошибутся хоть на одну, начнут снова, пока не выйдут на реальное число.
– Но там же давление убийственное!
– Да, 110 мегапаскалей. Это как бетонная плита весом в пару тонн. Понятно, от любого живого существа от такого груза останется только мокрое место. Но я для наших сидельцев предусмотрел особую фишку. Вырезал столб воды толщиной в одиннадцать километров, образовалась пустая воронка диаметром в десять метров – как раз над гротом. Мужики останутся живы. Там стены светятся благодаря биолюминесценции микроорганизмов, усиленной флуоресценцией. Есть подземная речушка с кристально чистой, фильтрованной водой. В общем, если не сдрейфят, то прорвутся. Отделаются лёгким испугом. Там у них будут… вечность и тишина. Чтобы наконец-то разобраться в себе. Без отвлекающих факторов в виде моих племянниц. А мы посмотрим, кто из них первым начнёт сожалеть. И будет ли вообще...
Антоний повернулся к Марье, и его взгляд снова стал мягким.
– Ну а ты готова стать моей совладычицей океанов? Пошлёшь этим двум прощальный привет?
– Ну тебя, Тошка. У меня на суше миссия недовершена, а ты меня в воду тянешь!
– Я помогу тебе довершить. Вдвоём веселее. А в водную глубину без тебя не вернусь. Не хочу бездеятельно чувствовать, как ты снова бегаешь по моей водяной шкуре голыми ножками, и молчать, как раньше. Скоро мы станем одним целым, и я погружусь в твою миссию по макушку.
Поле – выжженное, целина – непаханая, вторжение – воздушное
Они встали, как по команде, и пошли гулять.
Вечерело, но фонари ещё не зажглись. Вдруг светлая печальная мелодия полилась из динамика, прикреплённого к макушке одной из вётл. Антоний приподнял Марью, подержал её в воздухе и порывисто прижал к себе.
– Меня к тебе тянет с какой-то дикой силой! Думаю о тебе каждую секунду. Знаю, твоя душа – выжженное поле, а моя – непаханая целина. И я горю желанием тебя оживить, исцелить собой. Хочу, чтобы ты была окончательно моей, Марья!
Его льняные волосы смешались с её рыжими, когда он начал исступлённо целовать государыню.
– Антоний, что мне делать? – успела выкрикнуть она, когда он на минутку остановился.
– Выходить за меня. Как можно скорее. Давай прямо сейчас поженимся. Вспомни слова Зуши о новой любви.
– Хорошо. Давай через четыре-пять дней. Когда Романов и Огнев вернутся из подземного заточения физически целыми и психически невредимыми. Иначе нельзя! Они отцы моих детей и единомышленники. И у нас троих общая история.
– Как скажешь!
И он исчез, чтобы явиться ранним утром на шестой день.
Марья проснулась от безмолвия. Обычно сад встречал её громкими птичьими хоралами, а тут вдруг установилась ватная тишина. Она подбежала к окну.
Сад был украшен воздушными шарами, и среди них несколько в виде китов и дельфинов. Птицы, видимо, перепугались этого воздушного вторжения и попридержали в горлышках свои утренние арии.
И в этот момент она увидела на дальней дорожке Андрея. Царь всея Руси быстро шагал в сторону дома, озираясь по сторонам, щурясь на шары и нервно почёсывая затылок. Увидев её в окне, он остановился, как вкопанный.
– Марья, что за дела? – крикнул он, тыча пальцев в латексные изделия. – У нас тут что, день рождения китообразных?
– Что, уже вернулся из золотой пещеры?– шумнула она в ответ. – Лучше бы свалил в туман, Огнев!
– Давай объяснимся.
– Давай не объясняться.
– Хотя бы выслушай.
– Нет желания.
– Пять минут.
– Ноль минут.
И она с треском захлопнула створки окна.
Андрей постоял немного под окном, потом крутанулся и оказался в её спальне.
– Ты обязана выслушать меня.
– Мы уже в разводе, никаких обязанностей! Ты мне никто и звать тебя никак.
– Ты попала в сети мощного манипулятора.
Марья подошла к царю, размахнулась и влепила ему смачную оплеуху.
– Заткнись, кобелина. Манипулятор манипулятора видит издалека. Вали отсюда! Здесь тебе не рады.
– У тебя неполная информация.
– Куда ещё полнее? Я всё видела собственными глазами. Обернулась чайкой и почти сутки просидела на рее, любуясь вашим свальным развратом. И видела ваши сюсюсопли в проекции – в небесной оранжерее: два чахлых кактуса. Это твоя и Романова любовь к обеим русалкам. Ты моё самое большое разочарование в жизни, Огнев. Ладно ещё Романов – конченый бабник, но ты… Патриарх, духовник! Тьфу на тебя! Готовься, очень скоро я лишу тебя сана. Извращуга не имеет права быть духовным лидером планеты. И корону с тебя сшибу. По идее, вас с Романовым надо было заточить на паруснике с распутными русалками и превратить его в нового “Летучего голландца”. Чтобы тешили друг друга во все места. И расставаться с ними не пришлось бы. Но Антонио уже сплавил путан обратно в океан.
– Марья, можно мне вставить свои две копейки?
Она заскочила на широкий подоконник, села на него, лениво вытянула ноги, грациозно изогнулась, словно кошка, и сказала:
– Коротко!
Андрей подошёл поближе к ней.
– Оставайся на расстоянии, Огнев!
И она, отвернувшись от него, стала смотреть на украшенный шарами сад. Сердце в её груди прыгало и едва не квакало от боли, слёзы лились рекой, она задыхалась от сдавленных рыданий.
Андрей молчал. Она отплакалась, вытерла тыльной стороной кисти лицо и краем глаза глянула на экс-мужа. Он лежал на полу и дёргался в странных конвульсиях.
Марья соскочила с подоконника и присела над Андреем. Его глаза были заведены наверх, лицо ходило ходуном. Она немедленно стала читать девяностый псалом, несколько раз осенила болезного нательным своим крестиком. Он притих. Затем открыл мутные глаза.
– Что с тобой? – спросила она.
– Ты меня сейчас едва не убила силой своей ярости и враждебности, Марья. Тебе нельзя давать волю гневу, он превращается в сокрушительное оружие.
– Надо было выставить защиту.
– Тогда ударная волна вернулась бы к тебе.
– Андрей, можешь по-тихому убраться из моей жизни? – просительным тоном обратилась к нему Марья. – Без тупых нравоучений? Ты больше для меня не авторитет. Просто сложи полномочия, передай их Ване и гуляй. Наши пути уже вряд ли не пересекутся.
– Сложу и передам. Но я так и не успел объясниться.
– Честно говоря, прямо сейчас со мной собирается объясниться другой человек. Твоё общество будет ему неприятным.
Андрей с трудом встал на колени, потом поднялся на ноги и сел в кресло. Ему было очень плохо.
– Марья, мне нет прощения. И я на него даже не рассчитываю. Просто хотел сказать тебе, что подвергся сильнейшему психическому воздействию. Поддался ему, хотя и сопротивлялся, как мог. Но зато теперь знаю, что испытывал Романов, когда я подвергал его разного рода воздействиям. И вот получил обратку – удар кувалдой по башке. Ты сама видела, что творили с нами жрицы любви. У меня не было шансов.
– Не было шансов? А зачем пёрся туда каждые выходные? На верёвке тебя тащили? Ты мог поговорить со мной, я бы помогла. Но нет, жена до смерти наскучила, а блудницы – это же взрыв на фабрике фейерверков, целый вагон конфетти и куча венерических болезней для полноты счастья.
– Последнего пункта нет.
– Огнев, меня от тебя воротит! Вот чего на самом деле нет, так это моей любви к тебе. Ты её растоптал. Твой удел теперь – кактус. А меня Господь сподобил встретить настоящую любовь. Антоний могущественнее тебя и мечтал обо мне. И сегодня ждёт от меня окончательного ответа. Так что изыди, Огнев. Мне не до тебя. Как тебе было не до меня, когда я заливалась слезами по выходным в течение полугода, а ты блудил на паруснике.
Андрей сидел в кресле и не шевелился. Марья забеспокоилась и подошла к нему. Судорога свела его красивое лицо, оно стало деревянным. Марья испугалась. Стала растирать лицевые мышцы Огнева и читать молитвы. Минут через десять оно отмякло.
Свинцовая усталость от неподъёмных слов
Марья опустилась в кресло напротив Андрея, стараясь не касаться его даже краем халата. Воздух между ними звенел от невысказанного.
– Прости меня, Огнев, за грубые, злые слова, – тихо начала она, глядя куда-то мимо него. – Мне ужасно стыдно. Ты свободный человек и имеешь полное право любить, разлюблять и ошибаться. Никто не может принудить к чувствам, которых больше нет. Я беру все свои слова обратно. Никто не лишит тебя короны и сана – я погорячилась. Живи и радуйся, я искренне желаю тебе и Романову всего хорошего.
Она сделала паузу. Озабоченно нахмурилась.
– Я вызову своего доктора. Он сопроводит тебя в «Кедры» и первое время будет приглядывать за тобой. Выглядишь ты, скажем прямо, не лучшим образом.
– Марья, я полностью разрушен, – голос Андрея звучал приглушённо и безнадёжно.
– Сочувствую. У меня было идентичное состояние – думаю, догадываешься, когда именно. Но теперь мне… легче. И тебе со временем полегчает.
– Марьюшка, он очень опасен. Ты, как мотылёк, летишь на огонь. И спасти тебя в такие моменты будет практически невозможно.
– И чем же он опасен в сравнении с тем, что творили со мной вы с Романовым?
– Начнём с того, что он подвержен страшнейшим немотивированным вспышкам ярости.
– Ну и пусть утопит меня, задушит или заморозит. Мне теперь всё равно. Я больше не верю никому и ничему, и мне нет места на земле. Мои дети довершат начатое мною дело. А ты им поможешь, если окончательно не сблудишься. Постыло мне стало жить, Огнев, понимаешь? Так что засунь свои предостережения куда подальше. Ну правда, ты уже засиделся тут, пора и честь знать. Давай, досвидос.
– Я с места не сдвинусь, пока ты не откажешь ему.
– Чего?!! То есть, чтобы ты убрался, я должна расстроить любящего меня мужчину?
– Как-то так. Выслушай меня, умоляю.
Марья внезапно очнулась. Продышалась. Помотала головой, устаканивая мысли. Кивнула:
– Только тезисно!
– Спасибо, доброе солнышко.
Царь провёл пальцами по лбу, собираясь с мыслями:
– Став твоим мужем и получив власть над тобой и миром, он, следуя своей логике, непонятной нам, может наворотить страшных бед! Первое. Он в состоянии спровоцировать экологический коллапс – из самых благих намерений. Может захотеть что-то улучшить, подправить, подвинуть, там тряхнуть, тут нарастить. Ему же миллионы лет! Он знает, “как лучше”. Наше время для него – миг. Ты слушаешь меня?
Она устало кивнула.
– В целях защиты несмышлёнышей (человечества) способен поработить нас, загнать под каблук, взяв под абсолютный контроль погоду, тектонику, миграцию видов. Люди потеряют свободу воли, обменяв её на иллюзию безопасности. Это угроза патерналистского диктата космического масштаба.
Далее. В силу своей громадности он может наплевать на единичные жизни. К примеру, затопить деревеньку с людьми для выравнивания меандра реки.
Ну и нельзя не учитывать угрозу от носителя иной морали. В нём есть беззлобная жестокость. Его гнев – просто явление природы. Он может уничтожить корабль не из ненависти, а потому что тот «мешал течению», как человек убирает камень с тропинки.
Его привязанность к конкретному человеку может стать удавкой. Он создаст для тебя «идеальные условия»: окружит непроницаемой стеной воды, отрезав от остального мира, или утащит в неприступный замок, лишив свободы выбора. Его любовь – засасывающий водоворот.
Ну и само его присутствие может вызывать в людях экзистенциальный ужас, безумие или глубокую депрессию. Из нашего подсознания вылезет страх перед природными стихиями – его, кстати, авторства. Он будет невольно или намеренно замедлять или ускорять время, вызывать аномалии гравитации, влиять на сознание людей (например, все вокруг заговорят стихами или впадут в апатию). Он вполне может клепать зомбаков. Вклинивать в речь инфразвук. Разозлившись, вызывать цунами.
Ну и рано или поздно захочет стать верховным арбитром. Его решения, основанные на нечеловеческой логике, нельзя будет оспорить. Развитие остановится. А зачем? Есть «мудрый отец-Океан»!
Возникнет раскол между теми, кто его боготворит, и теми, кто его боится. Появится его культ, на баррикады выйдут “океаноборцы”! Само его существование в человеческой среде бросает вызов идеальной гармонии общества 29-го века.
Он может стать новым наркотиком невиданной силы. Гигантским «живым антидепрессантом». Мол, без этой «подпорки» человечество рухнет. Марья, я заканчиваю. Главная угроза от Океана в теле человека – не злой умысел, а фундаментальный разрыв в восприятии реальности. Даже самые его добрые действия могут навредить нам со всеми нашими ошибками, свободой и ярким горением жизни.
Марья пошевелилась и пристально, почти до головной боли, посмотрела на Андрея. И на неё вдруг навалилась такая свинцовая усталость, такая всепоглощающая депрессуха, что даже слова показались неподъёмными.
Без сил что-либо ответить, она молча поднялась и побрела в спальню. Упала на кровать, не раздеваясь, и тут же провалилась в глубокий, бездонное забытьё.
Запредельное торможение
Ей приснилась бабушка. Она чистила картошку в их старой московской квартире и попросила Марью поправить съехавшую на глаза косынку. Марья совсем стянула её и стала причёсывать бабушку частым костяным гребешком, пахнущим древностью и воском.
“Что мне делать, бабуль?” – шепнула она. “Молись за всех, авось что путное и получится”, – услышала она в ответ. И тогда Марья стала плакать и взахлёб молиться Богу, просить Его простить их всех, вразумить и показать путь.
...Она спала сутки, и двое, и трое, неделю, две, и три. Аркадий Северцев по просьбе Огнева и Романова пригнал в “Рябины” целую комиссию неврологов, сомнологов, психологов, физиологов, кардиологов, реаниматологов. Они тщательно обследовали правительницу, посовещались и вынесли вердикт:
– Произошло запредельное торможение. Тотальное эмоциональное выгорание. Психика крайне измучена, нервы истощены, действие раздражителей кратно превысило работоспособность корковых нейронов. Марья Ивановна впала в летаргический сон, который продлится неизвестно сколько. Рекомендуем весь комплекс поддерживающей терапии, ежедневный массаж, гимнастику, переворачивания и искусственное питание. Чтение любимых книг вслух и обсуждение новостей тоже.
Царский клан переполошился. Дочки и сыновья дежурили у постели матери и непрерывно за неё молились. Всем было очень страшно.
Андрей и Святослав чувствовали себя нашкодившими псами, которым ничего не оставалось, как поджать хвосты и забиться в углы. Их ничем нельзя было выманить из Марьиной светёлки – как только огнята и романята их ни уговаривали.
Они дежурили чаще всех и тихо с Марьей “беседовали”. Вспоминали смешные и лиричные эпизоды, истории с детьми и внуками, посвящали её в ежедневные новости по стране. Разве что не квохтали, как две наседки у постели занедужившего цыплёнка.
А Марья знай себе расчёсывала седенькие, мягонькие, как пух, волосы бабушки костяным гребешком и спрашивала: “Бабуль, почему я так несчастна? Как только немножко станет хорошо – трах! – и опять плохо!” “А это закон маятника, Марунечка. Если тебе бывает очень-очень хорошо, то будь готова, что станет очень-очень плохо. Чтоб жизнь малиной не казалась”.
Она очнулась через месяц ранним утром. Спустила ноги на пол, нашарила ими тапки, накинула серенький фланелевый халат и пошла в сад. Там всё дышало росистой свежестью и мирно отдыхало. Солнце только-только тронуло линию горизонта акварельной кисточкой, макнув её в лимонно-жёлтую охру.
На детском батуте, похожие на трёх угловатых пацанов, сидели и переговаривались Андрей, Святослав и Антоний. Увидев Марью, они разом замолчали, будто их поймали на чём-то запретном.
Она нерешительно остановилась в нескольких шагах от них. Андрей, ещё не веря своим глазам, подорвался с места и подскочил к Марье.
– Солнышко, не удивляйся. Мы тут дежурили. Ты спала целый месяц! Всех перепугала.
Она похудела и стала ещё юнее. Рыжие кудряшки отросли до пояса, черты милого личика заострились, глазницы покрылись лёгкой синевой. Смотреть на неё без щемящей боли в сердце было невозможно. Она сказала осипшим альтом:
– Ну простите, коли перепугала. Не нарочно.
– Присаживайся.
Андрей подтащил искусственный пенёк-табурет и усадил её с почти церемонной бережностью.
– Как ты себя чувствуешь, Марья Ивановна? – спросил Антоний.
– Спасибо, хорошо. Я разговаривала... с бабушкой.
Повисло молчание. Марья сама его прервала.
– Антоний, ты по-прежнему ждёшь ответа?
Он встрепенулся, словно его ударило током.
– Да, моя царица! Жду. Ты согласна стать моей женой?
– Я во сне молилась. И не услышала от Бога чёткой инструкции. Поэтому готова дать тебе согласие, но только после того, как ты прояснишь ситуацию с воздействием. Видишь ли, ты явился из другого мира, где в ходу иные законы. А на нашем земном плане человеку дано право выбирать. Огнев предположил, что подвергся с твоей стороны психологическому воздействию. Тем самым ты якобы принудил Огнева и Романова к блуду с феями вод. Если докажешь, что эти двое пошли на дело абсолютно добровольно, я скажу тебе “да”. Это вынужденный допрос, чтобы обезопасить себя от каких-либо дальнейших принуждений.
Все замерли. Мысли мужчин зашуршали, запрыгали, засуетились, словно перепуганные мыши в соломе. А Марья знай успевала их считывать. Она увидела картину знакомства до последней детали. И удивление, восторг, и вспыхнувшее любопытство, и добровольный азарт, с которым они приняли правила новой игры. Воздействие? Не было. Скорее, всепоглощающее, ошеломляющее очарование и соблазн. Мужчины осознанно захотели оттянуться.
Она встала. Посмотрела в зенит тёмного неба, уже разгоравшегося зарницей на востоке. Деловито сообщила:
– Антошкин, я согласна.
Развернулась и пошла домой. Она двигалась своей фирменной скользящей походкой, лёгкая, как пушинка, и мучительно красивая. В её движениях была грация, собранная со всех цветущих лугов мира, а ветер, словно влюблённый паж, играл с ней в догонялки, трепал и целовал её золотые, сияющие на утреннем солнце кудри.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская