Он был всего лишь спаниелем, но стал последним свидетелем трагедии Романовых. Его звали Джой (Joy) — Радость. Верный друг цесаревича Алексея, он пережил ночь расстрела в Ипатьевском доме и дожил до старости в Англии. Это рассказ о собачьей верности, которая оказалась сильнее времени и смерти.
Историческая справка
В июле 1918 года в Екатеринбурге была расстреляна вся семья последнего российского императора Николая II: сам император, его жена Александра Фёдоровна, их пятеро детей и несколько слуг. Вместе с ними в заточении находились и домашние животные — собаки, любимцы семьи. Почти все они погибли.
Выжил лишь один — английский кокер-спаниель по имени Джой, принадлежавший тяжело больному гемофилией цесаревичу Алексею. Этот пёс был с ним до конца, пережил расстрел, был спасён русским офицером Британской миссии Павлом Родзянко и вывезен в Англию. Свою жизнь Джой закончил в Виндзоре.
Его история — не только о преданности, но и о том, как память способна жить даже в молчаливом взгляде собаки.
Сегодня Джой сам расскажет о своей судьбе...
Пёс, переживший империю
Среди теней Романовых, царей и принцесс, священников и придворных, есть ещё одна фигура — четвероногая, скромная, но не менее значимая. Это Джой, спаниель цесаревича Алексея. Он не командовал армиями и не писал манифестов, но остался рядом, когда дрогнул весь мир.
История этого пса — как зеркальное отражение судьбы самой России начала XX века: преданность, боль, непонимание и тишина, которую уже не разорвёт выстрел.
Этот рассказ — попытка взглянуть на историю глазами Джоя. Без пафоса, но с душой. Как мог бы рассказать пёс, если бы умел говорить.
Парадная лестница
Я родился в тепле — не в подворотне и не в подвале, а под парадной лестницей, во дворце. Моя мать, лохматая и строгая, сказала, что мне повезло. Мол, не всякий пёс сразу попадает в царский круг. Я ещё не знал, что значит «царский», но запахи были интересные, а люди — ласковые.
Меня звали Джой. Имя дали быстро, и оно прилипло, как капля воды к уху после купанья. Лёгкое имя. Короткое. Удобное для оклика, когда хочешь, чтоб тебя обняли или дали кусочек сахара.
Мой человек — мальчик. Его звали Алексей. У него были хрупкие руки и голос, как у дрозда в осеннем саду — звонкий, но иногда срывающийся, будто где-то внутри него натянута тугая струна.
Я с ним с самого моего начала, со щенячества. Он обнимал меня, когда плакал. Он зарывался лицом в мою шерсть, когда ругались взрослые.
И я знал: моя шерсть — это его броня.
Мальчик, пахнущий солнцем
Я помню его запах. Запах льняной рубашки, пропитанной потом детских страданий. Запах крови, чуть отдающий железом, когда его ножка снова подводила, и он тихо сжимал губы, чтобы не закричать. И всё равно сквозь это — запах солнца. Так пахнет трава, согретая летом. Так пахнет рука, что гладит тебя, не думая о коронах и войнах.
Я был его псом. Не игрушкой. Не подачкой больному мальчику. Я был тем, кому позволяли остаться, даже когда никого уже не пускали. Потому что когда тебе больно — ты зовёшь не врача. Ты зовёшь того, кто положит морду тебе на грудь и просто будет рядом.
Пасхалка-камео: в образе Григория Распутина — дядька Никитич.
Новый дом
Когда мы куда-то переехали, я сразу понял: наш мир стал другим. Он пахнул сыростью. Краска облезла с подоконников. Люди стали говорить тише. Но Алёша — не жаловался. Только крепче обнимал меня по ночам. Я ложился рядом, укрываясь теплом его худенького тела, и слушал, как стучит его сердце — слабое, как птичье.
Он часто засыпал, прижавшись лбом ко мне. Я знал — если он дрожит, значит, боль. Иногда он плакал. Тогда я лизал его щеку и ждал, пока стихнут его тихие всхлипы. Однажды он прошептал: «Джой, ты лучше всех людей». Я не знал, что такое «всех людей», но понял, что это — главные слова.
Мы гуляли на заднем дворе, среди пожелтевшей травы. Алексей ковылял с тростью, а я бегал вокруг, притворяясь охотником. Он смеялся, когда я бросался в сугроб, а потом с важным видом приносил ему еловую ветку, будто дичь.
Этот смех — вот что я помню лучше всего. Звонкий, как весенний ручей, живой.
Но вскоре смех исчез.
Запах беды
Я не понимал, что значит «революция». Сначала это был просто шорох в воздухе, новый, незнакомый. Как запах грозы перед дождём. Люди ходили напряжённые, быстро, не глядя друг другу в глаза. Ушли офицеры, пришли какие-то другие. Они не гладили меня. Они не улыбались. Мой Хозяин стал молчаливее, а Хозяйка — чаще смотрела в окно.
Потом всё стало меняться. Нас перевезли. Дворец стал домом с маленькими окнами и скрипучими лестницами. Но Хозяин был рядом. Он гладил меня по уху, а я тёрся мордой о его локоть. Я был с ним. Значит — всё хорошо.
Иногда я слышал, как взрослые шепчутся ночью. Про Ленина, про поезда, про кровь. Я не знал этих слов. Я знал только одно: запах страха — он в воздухе, он в каждой занозе на полу, он в ладонях Хозяина. Он в его слабых коленях, которые дрожали не от холода.
Двор без травы
Дом в Екатеринбурге был не домом. Он был ловушкой. Я всё понимал. Я видел, как смотрят на нас люди в красных повязках. Видел, как изменилась походка Александры Фёдоровны. Она стала будто меньше, сжалась.
Мой мальчик стал тише. Он больше не рассказывал мне сказки, не шептал свои детские мечты. Он просто гладил моё ухо — долго, размеренно, будто прощаясь. Я лизал его руку. Мы оба всё знали.
Иногда я ложился у двери. Знал: кто-то войдёт. И знал, что не друг. Пахло вином, потом, грубостью. Говорили громко. Они смеялись. Один пнул меня — я не огрызнулся. Я только посмотрел. Он больше не трогал.
Однажды Алексей сказал: «Если нас убьют, ты, Джой, останешься. Ты должен остаться». Я не понял, как можно остаться, если уйдёт он. Мой нос знал только его запах. Его шаг. Его голос.
Вечерами они пели. Не царская семья — охранники. Пели хрипло, насмешливо. А иногда, я чувствовал, кто-то из них наблюдает. Не глазами — нутром. Как зверь.
Сначала мы спали в одной комнате. Потом нас разъединили. Меня оставили внизу, в тёмной комнате с цементным полом. Я выл. Тогда ко мне пришёл он — Алексей. На руках у отца. «Дайте мне Джоя», — сказал он. И мы снова были вместе.
Ночь
Эта ночь была другой. Воздух дрожал. Я слышал шаги. Металл. Приказы. Шорох. Что-то в небе сгустилось, как перед бурей. Но буря пришла не с дождём, а с ружейным затвором.
Я не был рядом. Меня кто-то запер в кладовке, внизу. Я рвался, царапал дверь. Я выл. Потом замер. Всё внутри меня оборвалось. Я слышал резкие лающие звуки: выстрелы.
Сначала — один. Потом сразу несколько. Потом крики. Потом — тишина. Глухая, как снег.
Я лёг у двери и не двигался. Утром никто не пришёл. Днём — тоже. Только на третий день дверь открыли. Я выскочил. Запах крови ударил мне в нос. Много. Человеческой.
Он не звал меня. Я бегал по комнатам, носом шаря по полу. Одежда. Ткань. Волосы. Но его не было.
Я сел у стены. И ждал.
Человек с голосом моря
Они пришли в дом спустя сутки после выстрелов. Запах в воздухе был такой, будто сгорела вся весна. Я сидел под лестницей, среди пустых вёдер, и не поднимался. Когда в коридоре послышались шаги, я даже не встал. Пусть. Я уже был никому не нужен.
Но один из них — в форме с чужим запахом, с голосом, что звучал как шелест волн — сел на корточки рядом. Он просто был рядом. Долго. Молча. Потом тихо сказал: «Ты — его пёс, верно? Пойдём со мной, малыш».
Я поднял голову. Его глаза были серо-зелёными, как у Алексея в тени. Он не был тем, кто убивал. Я это понял. Я пошёл за ним. Без поводка. Без приказа. Просто пошёл.
Меня вывели из дома. Во дворе стояли чужие люди. Один из них плюнул в сторону дома и сказал: «Ну и конец. Псы империи». Я посмотрел на него. Он замолчал.
Потом были казармы, где меня кормили мясом, которого я не хотел есть. Был офицер, что гладил меня по спине и говорил: «Ты должен жить, Джой. Мы ещё не закончили с этой войной». Я не знал, о чём он, но я жил. Смотрел в окно. Ждал.
Корабль
Когда я впервые почувствовал солёный воздух, меня затошнило. Волны били в борт, качка бросала меня на стенки каюты. Я ненавидел море. Оно было слишком большое, слишком равнодушное.
Но человек с голосом моря был рядом. Он приносил мне куриную шейку, укрывал пледом, когда меня трясло от холода. Иногда он садился на верхнюю койку и читал письма. Его голос, читающий чужие слова, был для меня якорем.
Я не понимал английской речи. Но чувствовал: она мягче. Как ковёр, по которому можно идти лапами. Люди вокруг были другие. Не злее, не добрее — просто другие. Иной мир.
На палубе я смотрел, как чайки кружатся в небе. И думал: вот бы и мне — туда. В небо. Где Алексей. Где его голос. Где его ладонь на моей голове.
Виндзор
Дом, куда меня привезли, был большой. Слишком. Каменные стены. Холодные лестницы. Сад, где не пахло ни ромашкой, ни крапивой — только аккуратным порядком.
Я поселился в доме Родзянко. Он был не ласков, но справедлив. Он не сюсюкал, но говорил со мной, как с равным. Мы часто сидели у камина. Он пил что-то горькое, а я лежал у ног.
Он знал, когда мне снятся сны. Он клал ладонь мне на спину и говорил: «Тихо, Джой. Всё позади». А я не знал — что значит «позади». Потому что во сне я снова слышал, как Алексей шепчет: «Потерпи. Скоро мама принесёт сахарок».
В Виндзоре был мальчик. Не Алексей. Но в нём что-то было — знакомое. Он сел рядом однажды и молча погладил моё ухо. Я лизнул его пальцы. Слёзы упали ему на колени. Он не отстранился.
Я знал: он тоже потерял кого-то.
Радуга
Я стал стар. Зима в моих костях держалась дольше, чем снаружи. Лапы не слушались, ухо глохло, в глазах – туман. Но я не скулил. Только тише дышал.
В Виндзоре было спокойно. Пахло книгами, воском, дождём. По ночам я слышал, как тикают часы. Этот звук напоминал мне сердце Алексея — хрупкое, неуверенное, но упрямо живущее.
Однажды я не смог встать. Просто остался лежать у камина. Человек с голосом моря наклонился, погладил меня между глаз. «Пора, старик?» — сказал он. Я моргнул. Он понял.
Всю ночь мне снился дом. Но не тот, серый. А другой — весенний. Алексей стоял на лугу. Он уже не хромал. Он звал меня. Я бежал к нему. Трава пахла солнцем. Пчёлы жужжали. Воздух был тёплый, как его ладонь.
Он обнял меня, и я услышал: «Молодец, Джой. Ты остался. Ты всё сделал правильно». А потом добавил: «Пойдём домой». И я пошёл с ним — без боли, без страха, просто пошёл.
Когда утром человек с голосом моря пришёл, я уже не дышал. Он не сказал ничего. Только накрыл меня своим старым шарфом. И ушёл закрывать ставни.
Незабудки. Где начинается радуга
У Джоя не было надгробия. Только клумба в углу сада. Весной на ней расцветают незабудки. Кто-то говорит, что это совпадение. А я — нет.
Про Джоя помнят редко. Его имя не вписано в летописи. Но он был. Он жил. Он любил. И остался.
А разве не в этом и есть вся суть — быть рядом до конца? Даже если ты просто собака.
P.S. Если вы когда-нибудь будете в Виндзоре и увидите старую клумбу под вязом — подойдите. Там, где цветут незабудки, начинается радуга.
#Романовы #царскаясемья #Ипатьевскийдом #1918 #историяРоссии #собаки #верность #спаниельДжой #Виндзор #Англия
Идея: канал Котосемья и другие звери