Из воспоминаний Людмилы Ивановны Рикорд
16-го августа 1830 года я приехала в Одессу с тем, чтобы, с дозволения императора Николая Павловича, отправиться в Грецию, где муж мой (здесь Петр Иванович Рикорд) командовал отрядом императорского флота для содействия союзным нам эскадрам Англии и Франции при восстановлении Греции.
Паспорт был мне выдан в Петербурге 29-го июля "на Одессу", откуда, не теряя времени, я намеревалась ехать к цели моего путешествия, но обстоятельства сложились "не совсем в мою пользу".
На другой день прибытия моего в Одессу, тамошний русский консул (Феликс Михайлович де Рибас?) объявил мне, что "я тогда только могу выехать из города, когда будет получено известие о признании нашим правительством французского трёхцветного флага"; в противном случае "может последовать разрыв между Россией и Францией" и с моей стороны будет большой риск ехать в Грецию.
Это заявление консула крайне меня озадачило: пришлось последовать его совету и выжидать, чем дело кончится. В этом ожидании потеряла я 10 дней. 27-го августа, посетив меня, консул сообщил, что "наше правительство признало трехцветный флаг Франции и теперь я могу смело продолжать мой путь".
На другое же утро я была на пристани, откуда на шлюпке начальника одесского порта переправилась на австрийскую купеческую шхуну "Этруско", на которой наняла маленькую, светлую каютку.
После бурного, с противным ветром, плавания через Черное море, 30-го августа, в день св. Александра Невского, "Этруско" бросил якорь в Буюкдере, против пристани дворца русского посольства. Этот переезд, от Одессы до Буюкдере оставил во мне неприятные воспоминания.
Не помню, в который именно день нашего плавания, капитан заметил небольшое судно и, признав его за корсара, стал осматривать свою жалкую батарею пушек. Команда его состояла из пяти человек матросов и рулевого; все они были различных наций и вероисповеданий. Капитан славянин и православный, кое-как мог объясняться со мною, мешая славянские слова с немецкими.
Увидев, что он суетится около пушек, я сама встревожилась; но, слава Богу, дело обошлось без беды и только я одна поплатилась бессонницей, досадуя на свою отвагу пускаться в путешествие с одной служанкой, в страну, где не только нет гостеприимства для чужестранцев, но даже и терпимости ко всему европейскому.
Измученная бурным плаванием, волнуемая тревожным чувством страха и раскаяния, я поднялась из ящика, служившего мне постелью в каюте, чтобы взглянуть на свет. Слышу, становимся на якорь... Наступила решительная минута ступить на берег; но куда идти далее, где пристать мне, полубольной, изнуренной и духом, и телом?
Я не знала, на что решиться, а шхуну следовало оставить через 3 или 4 часа. У пристани дворца нашего посланника я увидела фрегат под нашим военным флагом. "Вот моя путеводная звезда, сказало мне сердце, - здесь наши моряки и я буду под их защитой!".
Заметив, что офицеры на фрегате смотрят в подзорные трубы на нашу шхуну, я решилась махнуть им платком. Я дозволила себе эту крайнюю меру почти в отчаянии, лишь бы не оставаться на этой шхуне, которую я нанимала до Буюкдере. "Здесь, как писал мне муж, меня будут ожидать и дадут возможность пробраться в Грецию".
После сигнала, поданного мной фрегату, я увидела, что готовят шлюпку, которая не замедлила приплыть к нашему суденышку.
Офицер, бывший на ней, объявил мне, что "они давно уже ожидали меня, наблюдая чтобы судно, на котором я могла ехать, не прошло мимо их фрегата". Итак, я хорошо поступила, подав знак, так как я не знала, что муж известил наших моряков о моем намерении прибыть в Буюкдере. Страх и тревога, еще недавно владевшие мною, исчезли; я увидела себя в кругу соотечественников; их добрый, радушный прием, внимательность, заботливость возвратили мне и бодрость и веселость.
Все это было делом пяти минут. Вещи мои были уложены в чистую, нарядную шлюпку, куда я и сама пересела с моими немногочисленными спутниками с "Этруско", на котором вытерпела так много неприятного и, будто перенесенная волшебством, вскоре очутилась на твердой земле, так как берег и пристань были очень недалеко от стоянки несчастной шхуны.
На берегу мне был приготовлен парадный флигель посланнического дворца с золоченой мебелью, вазами, бронзами. Я была в таком восторге, что трудно описать, а быстрота перемены чувств и впечатлений привела меня почти в изнеможение. Еще не совсем поправясь от припадков морской болезни, я нуждалась в отдыхе и воспользовалась им со всеми возможными удобствами.
В Буюкдере, как я уже говорила, я прибыла 30-го августа. С пристани меня провели во дворец нашего посольства, где посланник Рибопьер (Александр Иванович) встретил меня со всей внимательностью и непритворным радушием и тут же познакомил с чиновниками посольства, служившими под его начальством. Я увидала себя в довольно многочисленной русской семье, в которую была включена.
На другой день А. И. Рибопьер сообщил мне, что "султану уже известно о моем прибытии", благодаря бдительности полиции. Полиция, со своей стороны, справлялась о численности моей свиты, состоявшей из одной горничной, денщика и 7-летней моей воспитанницы.
А. И. Рибопьер, при запросе султана, счел нужным увеличить число моих спутников и потому показал состоящими при мне жену чиновника, служившего при посольстве, и еще кого-то из служащих. Это ставило меня на такой высокий пьедестал, с которого я была на виду, более нежели желала; к тому же мне ежедневно делали визиты английский, французский, австрийский посланники с их женами; старшие драгоманы тех же посольств, кроме наших, к русской миссии принадлежавших, и прочих обоего пола особ.
Мне представлял их особый чиновник, нарочно для этой обязанности приставленный. В продолжение двух недель я вынесла самую тяжкую пытку и только на одних вечерних прогулках находила некоторый отдых. С визитами почти ежедневно чередовались вечера, балы, катанья по берегу Босфора.
Я была уже совсем готова к отплытию в Грецию, как получила от султана (здесь Махмуд II) приглашение на обед и на маневры, назначенные на 14-е сентября (день Воздвиженья).
13-го сентября, накануне дня, назначенного для обеда и маневров, члены нашего посольства, составлявшие как бы одну семью всеми любимого и уважаемого посланника А. И. Рибопьера, включив в свой круг меня и еще одну образованную даму, супругу д. ст. сов. г-на Франкини (Антон), драгомана русской миссии, приехали из дворца посланника на фрегат "Лович", находившийся в распоряжении А. И. Рибопьера, чтобы отплыть вниз по Босфору к Константинополю.
14-го сентября, в 7 часов утра, посланник и все русские, составлявшие его свиту чиновники, в парадной форме, собрались у пристани, где ожидала нас нарядная шлюпка. Мне очень было кстати иметь спутницей г-жу Франкини, которая, обладая знанием турецкого и арабского языков, говорила еще по-французски, по-итальянски и по-немецки.
Всех нас, дам, было не более девяти и все мы свободно разместились в богатой раззолоченной шлюпке. Утро было великолепное. У каждого посольства был особый каик, различно изукрашенный; но каик нашего посланника был наряднее всех прочих. Благодаря своей легкой, изящной форме, он едва касался воды, скользя по ней, не оставляя даже следа за собою. Заостренная носовая его часть, высившаяся над водою, была украшена золотым, парящим орлом, который, казалось, уносил нас за собой.
16 удалых гребцов, в нарядных чалмах и разноцветных одеждах с широкими из белой тафты рукавами, которые при каждом взмахе весел развевались от лёгкого ветерка и казались белыми крыльями, увеличивали быстроту нашего каика. Рулевой, с суровым, быстрым взглядом из-под черных, сросшихся бровей, с роскошной шелковистой бородой, в кафтане багряного цвета, в чалме, разноцветной шали, с блестящими талисманами на руках н цепью на груди, с кинжалами за красивым широким поясом сидел сзади нас на раскинутом ковре.
Резкими и дикими криками он удерживал и устранял теснившиеся на нашем пути каики.
Переезд через Босфор, длившийся час, показался мне мгновенным. Толпа турецких чиновников встретила нас всех выходивших на пристань. Верховые лошади в богатой сбруе, с чепраками, вышитыми золотом, с седлами, осыпанными бирюзой и разноцветными украшениями, были приготовлены для посланников с их свитами.
Дамам предложены были экипажи не совсем обыкновенного вида и довольно странной формы: круглые и угловатые, с 6-ю стеклами, без рессор и запяток. Каждый был запряжен парой рослых лошадей в шорной упряжи с кучером на козлах. Так как лошади рвались и были очень не спокойны, то их во весь путь вели под уздцы арабы; они же, вместо лакеев, шли у задних колес экипажей.
Супруге французского посланника, г-же Гильемино, с ее замужней дочерью, мне и г-же Франкини был подан первым, лучший экипаж. Мы сели в нем как в четырехместной карете. При неуклюжей наружности нашего экипажа, нельзя было не подивиться его внутреннему богатому убранству. Экипаж был обит новым малиновым бархатом; у стекол, вместо тесьмы, как в наших каретах - плотное золотое шитье; верх обшит золотой крученой бахромой, по углам длинные золотые кисти.
Остальные экипажи были далеко не так богаты и опрятны; к тому же в них не было скамеек для сиденья, а ровный помост с подушками, на которых нужно было сидеть, скрестив ноги. Вследствие этого, все прочие дамы видимо были недовольны, будучи принуждены высидеть таким неудобным образом переезд в 2 версты и еще при дневном зное, уже весьма ощутительном.
Кавалькада кавалеров от нас не отставала; наконец, мы подъехали к палатке, где и остановились. Дамы высаживались из экипажей, кавалеры сходили с лошадей и все мы были встречаемы генерал-адъютантом султана, Халиль-пашой, который провожал нас в палатку. Вслед за тем стали разносить гостям: шербет, конфеты, густой кофе, который здесь варят, не давая оседать гуще и пьют из маленьких фарфоровых чашек, вставленных в серебряные ажурные рюмочки.
Было уже 10 часов, а нам, европейцам, такой слишком легкий завтрак был не совсем по вкусу.
В палатке мы не пробыли и часа, как ловкий, с европейскими манерами, Халиль-паша попросил нас занять места в тех же экипажах, извиняясь, что у султана нет более экипажей, кроме этих трех карет, и заметил, при этом, что они для нас не совсем удобны и покойны. Халиль-паша бывал в Петербурге и имел понятие об удобствах наших и вообще европейских экипажей.
Мужчины сели на коней, мы разместились по каретам и вскоре весь наш кортеж выехал на вымощенную крупным камнем дорогу, по которой нам должно было ехать еще верст пять. Мне сказывали, будто дорога эта была проложена римлянами.
Экипаж бросало из стороны в сторону так, что мы привскакивали на местах от толчков. Арабы шли по бокам карет, как я полагаю, не для церемонии, а просто ради нашей безопасности, так как лошади, которых вели под уздцы, не только не шли смирно, но становились на дыбы и кучер едва был в силах с ними справиться; мы могли быть опрокинуты в ров и, обуянные страхом, не имели возможности видеть, что нас окружало: мы ежеминутно вскрикивали, хватались друг за дружку, когда нас подбрасывало на скамейках; сталкивались головами, исковеркали наши головные уборы, - вследствие чего искоса друг на друга поглядывали.
Помню как теперь, что супруга французского посланника схватила меня за руку выше локтя и стиснула ее так сильно, что на ней выступили и долго оставались большие синие пятна. Измученные этой двухчасовой ездой, мы, с мощеной дороги, своротили на обширную равнину, где увидели выстроенное войско, а впереди их, верхами, султана с его генералитетом и свитою. Спутники наши, члены дипломатического корпуса, поскакали к нему, мы потянулись за ними.
Нас выпустили из карет и разместили по особому назначению, указывая каждому посланнику и поверенному в делах особую палатку, наполовину открытую, что, защищая от солнца, давало возможность видеть всю окрестность. Когда один маневр был окончен, мы должны были, по приглашению, или, лучше сказать, по приказанию, разместиться прежним порядком и следовать по назначению. К поезду нашему присоединился национальный турецкий экипаж - арбы.
Это были фантастически изукрашенные бляхами безрессорные платформы с красивыми балдахинами, золотыми кистями, красными и зелеными коврами, с подушками. На одной арбе сидели дети султана: две дочери и сын, не более десяти лет, в шапочках на головах, но с открытыми маленькими черноглазыми личиками. Их охраняли шедшие по сторонам 8 турок.
Все мы ехали шагом, а арбы с султанскими детьми двигались впереди нашей кареты. В каждую арбу впряжена была пара волов с головами, увенчанными двумя, более аршина высоты, дугами, закинутыми на спины волов, будто рога, и украшенными разноцветными лентами и яркими лоскутьями. Были тут и галуны, и кисти, и побрякушки, на лбах у волов блестели разноцветные стеклярусы, туловище же их оставалось открытым, безо всяких украшений, и было даже не совсем чисто.
Вскоре, на красивом холме, на котором были приготовлены палатки для представителей европейских держав, не стало заметно ни одного турка-туземца, кроме кучеров и арабов, провожавших наши кареты. Мне сказывали, что народ был удален по распоряжению правительства.
Наконец, на равнине засверкало оружие; барабанный бой смешался с хором музыки, ружейные выстрелы возвестили о воинской потехе и густые тучи пыли застлали всю окрестность. Взамен этого зрелища, мы были угощаемы роскошным завтраком, разносимым прислугой по палаткам; нам даже осталось время делать визиты знакомым, переходя из одной палатки в другую. Маневры продолжались до двух часов и по окончании их, нас опять повезли по той же дороге и снова те же толчки, опасения и страх.
На этот раз по обеим сторонам дороги сплошной массой разместился народ, мужчины и женщины всякого возраста, даже с грудными детьми. Они смотрели на наши кареты с весьма выразительной злостью и, отдергивая головные покрывала, кривлялись, вскрикивали, даже показывали языки; протягивали руки из-под широких рукавов, грозили пальцами, бросали песком, и всякими пантомимами выражали нам свой гнев, как ненавистным гяурам, которых они видели в таком почете.
Кавалькады наших кавалеров не было с нами, все они сопровождали султана на маневрах.
Проехав около трех верст, мы высадились из карет и нас проводили в зеленый павильон из свежих дерев, мирт и цветов. Здесь были расставлены столы с разными яствами и плодами, что было весьма кстати. Все мы, без церемонии, начали угощаться, как вдруг звуки военной музыки с барабанным боем отвлекли наше внимание от закуски. Мимо павильона, церемониальным маршем, проходили войска, возвращавшиеся с манёвров.
Маршировали не в ногу, ружья держали неровно; обмундировка была неуклюжая; солдаты в туфлях, на босую ногу; на головах надеты красные фески. Народ низкорослый, невзрачный; офицеры одеждой и выправкой не отличались от солдат. За пехотой следовала артиллерия на сильных и статных лошадях.
Когда проходили полки, султан со своей свитой находился близ нашего павильона, в стеклянном киоске, сквозном как фонарь, и не сводил глаз с проходивших, любуясь новой формой солдат и построением их на европейский лад. Когда полки прошли, мы заметили, что возвышенности, опоясывавшие долину, начали опять покрываться народом.
Внимание этой толпы было занято ожиданием зрелища, которое доставило ей несказанное удовольствие. Перед зрителями на зеленой равнине раскинули большой ковер, на котором начались представления фигляров: два жида, грязно и пестро одетые, плясали на канате. Товарищи их, заменявшие оркестр, сидя на траве, бренчали на цимбалах, били в бубны и вполне гармонировали искусству плясунов. Султан не отходил от окна своего стеклянного киска и пристально смотрел на представление.
Нам говорили, что его с детства приучили к подобным увеселениям и зрелищам и они его весьма забавляют. Эта потеха, не интересная для нас, но приятная для туземцев, длилась более двух часов. По окончании представления фигляров, народ, покрывавший всю видимую нами окрестность, начал расходиться и мы слышали будто полицейским было приказано всех разгонять.
Лица высшего класса, расположившиеся на коврах и подушках, и простолюдины быстро скрылись за холмы; всех их гнали как стадо овец. Когда равнина опустела, нас созвали к обеденному столу, накрытому в большой палатке, отстоявшей шагах в тридцати от султанского киска. В нем, во все продолжение обеда, оставался падишах и смотрел на своих гостей.
Стол был сервирован по европейскому образцу, на двухстах кувертах. Места были означены билетами на приборах. Внутреннее убранство палатки было великолепно. По углам стола поставлены были большие канделябры, похожие на наши церковные подсвечники, с множеством свеч на каждом. Палатку поддерживала целая колоннада столбов, фантастически украшенных.
Когда мы сели за стол, султанский оркестр, которого учителем и капельмейстером был Паганини, брат знаменитого виртуоза, стал прекрасно исполнять разные пьесы. Так как сумерки в Турции, как и во всех вообще южных странах, наступают очень быстро, то вскоре зажгли канделябры и освещение придало торжеству особенный, оригинальный эффект.
Музыка не умолкала во все продолжение обеда, хотя оркестр был только один и немногочислен. Музыканты, все молодежь, почти мальчики, но 16-20 лет, набранные, как нам говорили, из лучших турецких фамилий, одеждой походили несколько на наших музыкантов. На них были европейского покроя синие мундиры, обшитые белой бумажной тесьмой, но обуты были музыканты в жёлтые туфли на босу ногу.
Говоря о сервировке стола, я забыла сказать, что столовое белье, хрусталь, серебро и фарфоровые приборы были взяты на этот праздник у нашего посланника и у других; точно также и повара были из разных посольств. Заказанные во Франции принадлежности для парадного стола еще не успели прибыть из Парижа в Константинополь.
Каждый посланник со своими дамами и чиновниками сидел особой группой. Разговор вели, большей частью, на французском языке. Я сидела рядом с нашим посланником А. И. Рибопьером, спиной в султанскому киску, что было для меня не совсем удобно. Соседями нашими, с одной стороны, были чиновники нашего посольства, а с другой Халиль-паша, разговаривавший со мною по-французски.
Против нас, через стол, сидел французский посланник с женой, дочерью и прочими лицами своего посольства; на другом конце стола поместился австрийский унтер-консул с женой и свитой; там же английский, также отдельной группой. Подле французского посланника сидел сераскир-паша, т. е. военный министр, главнокомандующий армией и любимец султана.
Низенький, седенький старичок, нарумяненный, очень проворный, с бриллиантовым знаком на груди, он более всех, видимо, был озабочен угощением гостей и распоряжениями.
В середине обеда он встал из-за стола; за ним поднялись Халиль-паша и еще человек шесть. Все они вышли в противоположную сторону сквозь небольшую дверь, за которой был устроен коридор из нарубленных древесных ветвей, воткнутых в землю. Сквозь этот ход прошел султан, чтобы, неприметно для других, войти в нашу палатку в сопровождении сераскира-паши, Халиль-паши и других вельмож.
Махмуд явился в палатку, прямо против того места, где сидели мы с А. И. Рибопьером. Он приостановился с видимым замешательством. Это неожиданное его появление смутило всех нас: многие встали со своих мест, что заставило султана не только приостановиться, но и отступить шага на два.
Впрочем, ободрясь, он сделал знак рукой и через переводчика подтвердил, чтобы все оставались на своих местах; потом, как бы собравшись с духом, бодрым, но медленным шагом пошел по палатке, тихо приветствуя присутствовавших легким наклонением головы. Безостановочно обходил он за спинками стульев сидевших за столом. С его приближением некоторые вставали, обращаясь к нему лицом, но он, не останавливаясь, продолжал свое шествие.
Таким образом, он прошел мимо французского посланника с его семейством и чиновниками; миновал также и австрийского унтер-консула. Когда же дошел до А. И. Рибопьера и мы встали со своих мест, то падишах остановился и через переводчика начал разговор со мною. Спросил: долго ли я пробуду в Константинополе? и сказал несколько любезных слов мне и А. И. Рибопьеру.
После того он скрылся в ту же узкую дверь и помянутым коридором прошел в свой киоск. Когда сопровождавшие султана возвратились и заняли за столом свои прежние места, тогда провозгласили тост за здоровье Махмуда и все громко прокричали "ура!". К концу обеда в палатку внесли еще восемь больших канделябров: их прислал султан из своего киоска, находя освещение палатки недостаточным. Канделябры расставили во всю длину стола за нашими спинами.
Обед был роскошный, но ни одно блюдо не было изготовлено в турецком вкусе. Между десертом подавались "турецкие конфеты" необыкновенного вкуса и вида: то были на больших круглых блюдах, с верхом насыпанные, разной величины золотые и серебряные монеты, несколько потолще наших серебряных рублей или медных пятаков: я взяла их с пригоршню и привезла как редкость в Россию; ныне в обнищавшей империи изуверов-османлисов, без сомнения, не угощают гостей монетами.
Пир кончился в 8 часов. Большой фейерверк заключил праздник.
Другие публикации:
- Зубов дрался крайне смешно: прежде чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился (Из воспоминаний А. И. Рибопьера)