Окончание воспоминаний Александра Ивановича Рибопьера
Я вернулся в Вену, как в родную семью и выражениям дружбы и любезностям не было конца. Я снова принялся за работу под дружеским наблюдением Анстедта (Иван Осипович), и время протекало незаметно.
Во время случая Зубова (Платон Александрович), шевалье де Сакс (Жозеф), незаконный сын герцога Франца Ксавера Саксонского, приехал попытать счастья в Россию. Императрица (Екатерина Алексеевна) приняла его отменно милостиво, обращалась с ним почти как с принцем, допустила его в число приближенных и даже назначила ему ежегодную пенсию в 2000 рублей, которая по закону Петра Великого выдавалась принцам Римской империи, поступавшим на нашу службу.
Князь Зубов выказывал то же сочувствие к этому шевалье. Один молодой князь Щербатов (Николай Григорьевич, 16 лет), бывший еще в унтер-офицерском чине и весьма дурно воспитанный, встретив де Сакса, с которым почти не был знаком, на екатерингофском гулянии (1 мая 1792-93?), фамильярно к нему подошел и спросил его: "Comment vous portez vous" (Как поживаете?).
Шевалье, ехавший верхом и не желавший знакомства с Щербатовым, резко отвечал: "Sur mon cheval (на моей лошади)". Ответ этот был передан Щербатовым его товарищам по полку. Об этом много говорили по городу со всякими комментариями, осудили шевалье и наконец решили, что столь важное обстоятельство требовало серьёзного объяснения. Объяснение это только раздражило противников, и однажды при выходе из французского театра, Щербатов, остановив шевалье, потребовал сатисфакции.
Настойчивость мальчика рассердила вспыльчивого шевалье, и он забылся до того, что дал противнику пощечину. Щербатов из всех сил ударил его палкой по голове. Общество имело дурной вкус прозвать палки, похожие на ту, которую носил в этот вечер Щербатов, щербатовскими (à la Scherbatoff). Так как драка произошла в публичном месте, то полиция вмешалась в дело, и шевалье, несмотря на его русский полковничий мундир, отведен в заточение.
Вскоре, однако, его выпустили, и он написал письмо к Зубову, требуя правосудия. Но вместо ответа шевалье, по высочайшему повелению, выслали за границу.
Можно себе представить негодование де Сакса, живого, вспыльчивого, но вполне благородного и к тому же известного храбреца! Едва переступил он за русскую границу, как стал посылать вызовы к князю Зубову, которого подозревал в ревности и в подсылке Щербатова, а также к сему последнему за оскорбление, оставившее неизгладимые следы на лбу его. Не получая ответов ни от того, ни от другого, шевалье де Сакс напечатал в газетах посланные им оскорбительные вызовы, но князь Зубов с высоты своего могущества не соблаговолил обратить на них внимания, а Щербатов, в то время мальчишка, отправлен был к родителям в Москву или в деревню.
Наступило царствование Павла I, ни тому, ни другому невозможно было ехать в Германию, где их ждал противник. Я ежедневно виделся в Вене с шевалье де Саксом, в первое мое там пребывание; его там любили, и он имел обширное знакомство. Сначала, как русский, я ему был не по сердцу; но мы вскоре сошлись, и он мне откровенно признался, что, не смотря на мои 16 лет, он решился было со мною поссориться и вызвать меня на поединок; скромность и открытое поведение моё его обезоружили.
Мы снова встретились теперь в Вене (1802), и вскоре после меня туда приехали князь Зубов и князь Щербатов. Последний говорил, что он спешил с тем, чтобы помешать поединку князя Зубова с шевалье де Саксом; но Зубов приехал ранее, и по этому условию дуэли были установлены, и решено было драться в Петерсвальде, на границах Саксонии и Богемии. В то время как шли переговоры касательно этого поединка, Зубов не раз приходил ко мне в комнату, занимаемую мною в посольстве. Тогда убедился я, как мало было твердости духа в этом баловне счастья.
Правда, он шел на поединок, но он не мог иначе поступить, после полученных им от шевалье публичных оскорблений, и на поединок этот, он шел, как слабая женщина, приговоренная к мучительной операции. Смиренно и тихо входил он теперь, почти каждый день, в мою комнату. Он меня знал ребенком. Невольно, глядя на него, вспоминал я времена его могущества, когда он держал себя как неприступный сатрап: рассевшись перед зеркалом, в то время как парикмахер убирал и пудрил ему волосы, он не соизволял обернуться ни для какого пола, ни для какого вельможи, являвшихся к нему с поклонами, и только слегка кивал головою, глядя на них в зеркало.
Голова эта кружилась от упоения фортуною. Вообще говоря, он не был дурной человек, он не лишен был ума и имел познания; но не по нем была та высота, на которую он попал случайно, и с которой также случайно упал после внезапной кончины своей покровительницы. Приходя ко мне в Вене, Зубов постоянно говорил про Императрицу, которая меня так любила и память которой была дорога нам обоим...
Зубов дрался крайне смешно: прежде чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился; потом, наступая на шевалье, он наткнулся рукою на его шпагу и, чувствуя, что получил царапину, объявил, что долее не может драться. Шевалье, нанеся ему удар, воскликнул: - Вы мне надоели! Несколько дней после этой дуэли, Щербатов нагнал шевалье де Сакса в Теплице. Они дрались на пистолетах в Петерсвальде, на том же самом месте, где и Зубов. Шевалье был убит наповал с первого выстрела.
Щербатов долгое время упражнялся в стрельбе и хорошо сделал, ибо иначе он бы неминуемо пал под могучею и ловкою рукою шевалье де Сакса, так как по условиям поединка, в случае, если бы оба промахнулись, соперники должны были взяться за шпаги. Отправляясь в Теплиц, Щербатов увидел зайца, перебегавшего через дорогу, он схватился за пистолет и убил его наповал.
В 1803 году старшая сестра моя, Елизавета Ивановна, вышла замуж за Александра Александровича Полянского, сына стол известной графини Елизаветы Романовны Воронцовой. Матушка хотела, чтобы я был на свадьбе. Я поскакал курьером. При выезде из Кракова, в 26 градусный мороз со страшною метелью, меня вывалили из саней. Я расшибся, заболел и принужден был семь недель жить в Кракове, на попечении семейства Чарторыжских, которые ходили за мною как родные. Я всех их уже знал, кроме княгини-матери (Изабелла).
Я вовсе не думал окончательно поселиться в Петербурге и, приехав, только и помышлял о том, как бы скорее вырваться. Я жил без дела, в постоянном ожидании, ни к чему особенно не привязываясь. Так незаметно протекли два года. У меня завелись кое-какие любовные интриги, и мне не раз предлагали выгодные партии, но я о женитьбе еще не думал (1804).
Во время праздников коронации началось значение Нарышкиной (Мария Антоновна), кокетливая и, быть может, даже несколько более чем кокетливая, она скоро соскучилась своим положением и не отвергала фимиама простых смертных. Ко мне она была крайне любезна, но из преувеличенного, быть может, чувства благоговения к императрице Елизавете Алексеевне, я не обратил внимания на ее милости и вскоре заметил, что подвергся гневу красавицы из красавиц.
Гнев этот вместе с опалою, в которой я находился, раза два помешал мне занять должности, которые я имел в виду. В то время, чтобы быть на виду, необходимо было пользоваться благорасположением Нарышкиной, которая впрочем, надо ей отдать справедливость, держала себя очень скромно и никому не вредила.
Императрица Елизавета Алексеевна очень отличала князя Адама Чарторыжского. При Павле Петровиче он внезапно был назначен послом к Сардинскому королю, который в то время жил в Кальяри. Будучи в Риме, князь Чарторыжский заказал две статуи или вернее две группы, изображавшие, одна: Амура кормящего Химеру, а другая Химеру кормящую Амура. Елизавета Алексеевна была в переписке с принцессою Марией Вюртембергской (родом княжна Чарторыжская) и подписывалась под письмами к ней именем "Селаниры" (героиня романа, сочинённого принцессою Марией Вюртембергской).
Я был в то время один из старших камергеров, старше меня был только некто господин Жеребцов (Александр Александрович), племянник князя Зубова, никому не показывавшийся и не ездивший ни ко двору, ни в общество. Таким образом, в отсутствии обер-камергера, я занимал его место и представлял Государю и императрице Елизавете Алексеевне лиц ими принимаемых. Государь прозвал меня своим "подставным (postiche) обер-камергером". Прозвание это, не весьма лестное, до того мне не понравилось, что в одно воскресенье я сказался больным, чтобы более его не слыхать.
В те времена, в отсутствии обер-камергера, место его занимал старейший из камергеров. Преимущество это строго наблюдалось самою Екатериною. Однажды обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин, за болезнью обер-камергера И. И. Шувалова, вздумал было подать руку Государыне: но она ему заметила, что преимущество это по праву принадлежит сыну его Александру Львовичу, который один только, как старший камергер, можете занять место отсутствующего обер-камергера.
Государю и Государыне представлялись каждое воскресенье то в городе, то на Каменном острову, таким образом, представления не накоплялись, и редко когда более четырех или пяти человек являлись одновременно. Однажды я представлял Андрея Ивановича Италинского, возвращавшегося из константинопольского посольства и Леонтия Магницкого-отца, приехавшего из Москвы, где он служил прокурором синодальной конторы. Один не видал Петербурга 40, а другой 42 года. Крайне интересно было слушать их рассказы: судя по словам их, город в этот промежуток времени баснословно изменился.
Скучая бездействием, я желал принять участие в кампании (здесь война 3-ей коалиции), столь несчастно для нас кончившейся аустерлицким поражением; но дядя мой Кутузов, сказал матушке, что отец мой уже пал в его глазах на штурме Измаила, и что поэтому он опасается взять меня с собою на войну.
Общественное мнение вызвало на следующий год в предводители наших войск фельдмаршала графа М. Ф. Каменского. Он как-то доводился дядею моей матери, и по ее просьбе получил от Государя разрешение взять меня с собою, к неудовольствию барона Будберга (Андрей Яковлевич), человека мелкого и тщеславного, занявшего в министерстве иностранных дел место князя Чарторыжского (Адама).
Армия разделена была на два корпуса. Одними командовали граф Фёдор Федорович Буксгевден, а другими Леонтий Леонтьевич Беннингсен. Оба генерала враждовали между собою и встретили Каменского с жалобами. Корпуса были далеко не так сильны, как то думал Государь (Александр Павлович): при них не было ни запасных магазинов, ни госпиталей; в занимаемых ими местностях дороги были окончательно испорчены и не допускали передвижения войска.
Бонапарт стоял в виду во главе сильной армии. При малейшем успехе они мог войти в Россию. Чтобы предупредить такую беду, фельдмаршал решился соединить войска и прикрыть ими нашу границу, для чего предписал общее отступление, а сам поехал в Вильну, куда стал стягивать все разбросанные силы, находившиеся под его командою. Между тем генерал Беннингсен разбил неприятеля при Пултуске и Голымине и остановил на время наступательное его движение. Если бы граф Буксгевден вовремя явился на подмогу, поражение Бонапарта, было бы совершенное; но Буксгевден не двинулся, хотя стоял в двух переходах от поля сражения и слышал каждый пушечный удар.
Назначение Каменского было со стороны Государя только уступкой общественному мнению. Вообще он к фельдмаршалу не благоволил, и распоряжения нового начальника, совершенно противные высочайшим инструкциям, окончательно раздражили Александра Павловича. Действуя, быть может, несколько опрометчиво, они приказали Каменскому сдать команду, назначил ему Гродну местом ареста и, вызвав Буксгевдена в Петербург, передал команду генералу Беннингсену.
Оставшись один при графе Каменском, с того дня как он в Остроленке покинул армию, я сделался за раз начальниками его штаба, дежурным его генералом, директором его канцелярии, его секретарем, его писцом и его компаньоном. Тяжкие минуты провел я с этим желчным стариком; но зато успел изучить нрав его. У него было много природного ума; он имел обширные познания, отлично говорили по-французски и по-немецки, воспитавшись во Франции и там проходив даже военную службу.
Он с отличием служил при Екатерине, известен был храбростью и был замечательный тактик. Вообще граф Каменский пользовался блестящею военною репутацией. Но при этом он был горяч и вспыльчив, характер имел несносный, сердился за всякую безделицу и был требователен до мелочности. Совесть запрещала мне покинуть его в невзгоде, но мне нечего было делать при смещенном полководце, и я понапрасну терял время.
К счастью, князь Петр Иванович Багратион, отправляясь в армию, проехал через Гродну и, явившись к фельдмаршалу, не без труда добился того, чтобы себялюбивый старик согласился отпустить меня.
Я отправился к генералу Беннингсену и вместе си графом К. В. Нессельроде сделал всю кампанию в качестве дипломатического комиссара. После битвы при Прейсиш-Эйлау, Нессельроде отправлен был к графу Разумовскому (Андрей Кириллович), с тем, чтобы посол этот всеми силами старался уговорить Венский двор стать на нашу сторону. В это время раздор поселился среди нашего лагеря.
Генералы барон Ф. В. Остен-Сакен вместе с графом П. А. Толстым и графом А. И. Остерманом (все трое были начальниками дивизий), открыто не повиновались Беннингсену. Если бы Сакен выступил вовремя, как ему было приказано, гуттштадское дело было бы блестящею победою. Беннингсен хотя и храбрый воин, был, однако слаб характером и не умел держать в руках подчиненных.
Он сообщил о своих затруднениях князю Багратиону. Мы составили совет, на котором решено было, что князь Петр Иванович передаст Государю о настоящем положении дел. Багратион поехал с секретным рапортом, который был мною составлен и написан и который произвел такое впечатление на Государя, что он отправил в армию Н. Н. Новосильцева, самого приближенного к себе человека, чтобы восстановить порядок и дисциплину. Таким образом, имею полное право сказать, что я уничтожил затеянный против главнокомандующего заговор и убедил Беннингсена довести о нем до сведения Государя.
Новосильцев привезя Андреевские знаки Беннингсену и с успехом исполнил поручение. Барон Остен-Сакен после кампании был отдан под суд. Дело затянулось и ничем не кончилось: неосужденный и неоправданный Сакен впоследствии снова получил корпус, во главе которого одержал блестящие победы в 1813 году и был комендантом Парижа во время первого занятия.
Между тем неприятель осаждал Данциг (1807), и положено было обратиться за помощью к Швеции. Я отправлен был к Государю, выступавшему во главе гвардейских полков и находившемуся на границе. Государь не только одобрил эту мысль, но пожелал, чтобы предложение это пошло от него и вручил мне собственноручное письмо к королю шведскому.
Я застал короля (Густав IV Адольф) в Мальмё, и он принял меня крайне милостиво. Я был при нем дней восемь. В это время я установил все подробности той экспедиции, которую король брался предпринять против французов. Приписываю двум причинам хороший прием мне сделанный, а равно и готовность, с которою согласились на все мои представления. Мое нежданное появление сперва всех крайне напугало.
Король, всегда пылкий и своевольный, захватил, не смотря на представления министров, ту часть субсидий платимых Англией, которая по праву принадлежала России. Он вообразил, что я приехал требовать этих денег. Секретарь короля по иностранным делам г. фон Ветерштедт служил некогда при Стедингке, шведском после в Петербурге. Этот Ветерштедт был очень застенчив, мало выезжал в свет и жил весьма уединенно.
Я случайно с ним познакомился и имел случай доказать ему дружбу. Возвратясь на родину, Ветерштедт понравился королю, который приблизил его к себе и в отсутствии министров с ним одним занимался делами. Ветерштедт принял меня в Мальмё как старого друга, давал мне полезные советы, много обо мне говорил своему Государю и склонил его на мою сторону. Я каждое утро проводил у короля. По целым часам мы ходили вдоль и поперек его кабинета.
Он меня расспрашивал обо всем, говорил про политику, про дела шведские, про Россию, очень много рассказывал про Павла I, к которому высказывал большую симпатию, тем более странную, что этот же самый Павел I, никогда не забывавший разрыва его с великою княжною Александрою Павловною, крайне резко с ним обошелся во время второго его приезда в Петербург и даже приказал ему доложить, что "лошади его готовы для обратного пути".
Король знал всё, что я претерпел от Павла Петровича, и ему, кажется, понравилась сдержанность, с которою я говорил о покойном Императоре.
Он мне передал свой ответ Государю, и в ответе этом крайне лестно обо мне отзывался. Впрочем экспедиция, которой я добился, лишь на некоторое время отсрочила окончательное падение Данцига. Город сдался войску, предводимому маршалом Лефевром. В Мальмё я ежедневно видел шведскую королеву (Фредерика Баденская), которую знавал отроковицею, когда она сопровождала сестру свою императрицу Елизавету Алексеевну в Петербург; мой гувернер, г. Дюпюже давал ей в то время уроки французского языка.
Во время моего пребывания в Мальмё, я ежедневно обедал сидя между королем и королевой. Придворный этикет был строжайше соблюдаем. Гофмаршал граф Пипер, в шведском костюме, подносил каждый раз на золотом подносе чашку кофею, хотя король никогда кофею не пил. Музыка играла во время обеда.
Принцесса Мария Брауншвейгская, сестра королевы, нашла себе в то время убежище от Наполеона при шведском дворе. Она была необыкновенной красоты. Я застал тоже в Мальмё Страттона, английского посланника, которого я близко знавал в Вене. Я привез к нему письмо от Хели-Хатчинсона (Hutchinson), английского посланника в Пруссии, который мне выдал паспорт на проезд в Швецию. Этот проклятый англичанин, которого я застал в Мемеле (где я сел на корабль), зазвал меня к себе обедать.
Он хотел заставить меня высказаться, и потому за столом дал мне выпить рюмку какого-то питья, от которого у меня внезапно зашумело в голове, и язык стал до того тяжел, что я не мог вымолвить ни единого слова. Этот первый опыт британской честности произвел на меня неизгладимое впечатление и, признаюсь, дальнейшее обхождение всех англичан, с коими имел я дело, нисколько впечатление этого не ослабило.
По возвращении моем из Швеции, я провёл несколько дней в Кенигсберге, где находилась тогда королева Прусская (Луиза) с сестрою своею принцессою Сольмс, впоследствии королевою Ганноверскою. Я поехал туда вместе с князем Адамом Чарторыжским, графом П. А. Строгановым и Н. Н. Новосильцевым, моими благоприятелями. Вильсон (?), о котором впоследствии так много говорили, приехал тоже туда. Мы все были в восторге от королевы, но восторги наши выказывали крайне умеренно, насколько то дозволяло приличие; что же касается до Вильсона, то он предавался ему как безумный, и потому стали предметом нашили насмешек.
В то время я занимался музыкою и певал недурно и охотно. По утрам я хаживали к госпоже Труксес, одной из штатс-дам, туда же приходила и королева, чтобы вместе заниматься музыкою. Мы ежедневно обедали у ее величества, а вечером катались или на лодках, или в каретах. Королева брала с собою гитару и пела во время плавания. Веселые дни эти недолго продолжались; мы вернулись в армию при возобновлении военных действий, приостановленных без перемирия.
За выигранною нами Гейльсбергскою битвою вскоре последовало поражение, которое повело к Тильзитскому свиданию и миру. Я поехал за Государем в Шавли и застал его гам. Он стоял на дворе дома, принадлежавшего князю Зубову. Дом наскоро очищали от невероятной грязи, его наполнявшей. Увидав меня, Государь сказал: "Посмотри, в каком виде дом его светлости; нет возможности войти в него" (он еще питал к Зубову, ухаживавшему некогда за Марией Антоновной, чувство досады). Государь пробыл в Шавлях всего дня два; прискакавший из армии курьер объявил, что Бонапарт желает вступить в переговоры.
Его Величество немедля уехал; я помчался вслед, получив повеление ехать в Тильзит, куда князья Куракин и Лобанов только что прибыли в качестве уполномоченных. Дорогою со мною случилось несчастье: лошадь моя, испуганная выстрелом передового французского солдата, который целился в меня, кинулась в лес, и так шибко, что я ударился о дерево и ударом этим расшиб себе переносицу.
Я упал без чувств, а ехавший за мною казак, вместо того, чтобы помочь мне, поскакал в главную квартиру объявить, что я убит. Известие это всех напугало, так как Государь проехал уже в Тильзит, где он имел при себе всего один батальон. Князь Багратион, возвращавшийся из Тильзита, поднял меня и перенес в занимаемый им дом, находившийся неподалеку. Луи де Талейран, с которым я был очень дружен и граф де Флао (де ля Бийярдери), пользуясь только что заключенным перемирием, навестили меня и едва могли меня узнать: до того я был обезображен покрывшею мое лице опухолью.
Через несколько дней я оправился и мог доехать до Тильзита. Бонапарта и свиту его увидал я только раз в окошко. У князя Куракина встретил я Талейрана и маршала Даву. Свидание Государя с Бонапартом происходило на плоту, поставленном посреди Немана, который отделял одну армию от другой.
(На плоту видел я двух властелинов земли, на плоту видел я самое редкое зрелище: я видел мир, я видел войну и судьбу целой Европы на плоту. Такой плот порешит много дел; такой плот стоит самого прекрасного корабля; я уверен, что для Англии менее страшен целый флот, чем такой плот).
Государь не раз обедал у Наполеона, но сей последний, мнительный и недоверчивый и к тому же судивший Александра по тому, на что сам был способен, не принял от него ни одного угощения. Он часто говорил Государю: "Угостите же меня вашим прекрасным русским чаем"; назначались день и час посещения, но каждый раз, под каким-нибудь пустым предлогом, свидание отменялось.
Через несколько месяцев после этого злосчастного тильзитского договора, которому Пруссия обязана была грустным своим существованием, дарованным ей ради императора Александра Павловича, король и королева Прусские прибыли в Петербург, чтобы заявить свою благодарность. Они приехали в декабре, в страшный холод.
Генерал Сергей Лаврентьевич Львов, тогдашний придворный остряк, говорил, что, желая достойно чествовать их прусские величества, им показали 30 батальонов гвардии, 30 эскадронов и 30 градусов мороза; что подожгли дом князя Гагарина (Павла Гавриловича), чтобы показать им как горят самые роскошные дворцы, наполненные мраморами, картинами и драгоценными мебелями (Дворцовая набережная, 10), и что, наконец, уморили самого знатного русского вельможу (графа Николая Петровича Шереметева), чтобы доставить их величествам редкое зрелище богатых похорон.
Много лет спустя, пришлось мне передать эту плохую шутку королю, что его очень позабавило. На первом придворном бале, королева пожелала узнать, кто имел честь танцевать с Государыней. Императрица Елизавета Алексеевна первым назвала меня, и я, по зову королевы, танцевал с нею. Государь был этим недоволен, так как он всегда ставил вперед военных, и просил королеву танцевать с его генерал-адъютантами. В честь короля и королевы даны были праздники в зимнем и в Таврическом дворцах с иллюминациями и фейерверками, а также в Смольном монастыре, где воспитанницы протанцевали балет.
Балет этот далеко оставил за собою все, что ставилось на большом театре, потому что действующими лицами были девицы, который возбуждали сочувствие, по родству своему с знатными особами, и восхищали зрителей девственною своею грацией.