В ту ночь я впервые за много дней провалился в глубокий и крепкий сон. После ночных скитаний по лесу жесткая лежанка в пустой клети показалась мне мягче самого пышного мха, а простая горячая похлебка слаще медовых пряников, что Лютан привозил Ладе с базара.
Заставный лекарь Ширяй, оглядев мою увечную ногу, изготовил некое толченое снадобье и залепил им рану, после чего велел ложиться спать.
- А это тебе надлежит испить, - сказал он, протягивая мне крынку с дымящимся отваром.
Я послушно кивнул, не осмелившись вопрошать лишнего.
Наутро мне заметно полегчало: ногу перестала схватывать железными зубьями боль, а рана подзатянулась. Ширяй, наведавшись ко мне, довольно кивнул, обследовав рану:
- Скоро бегать станешь! Доброе снадобье…
- Благодарствую от души! Спас ты меня… худо бы мне пришлось.
Лекарь огладил короткую пшеничного цвета бороду и с подозрением вопросил:
- А верно, что ты не из разбойничьей ватаги? А не то…
- Истинно так! – горячо воскликнул я. – Жизнью своей клянусь! Схватили вы меня, будто во́рога, а я человек простой, мирный! Я же из лесов этих вовек не выходил! Мира вашего не ведаю... в диковину мне все вокруг: и застава эта, и воины, в железо облаченные!
- Это доспех новгородский. Нешто ничего вам про Новгород не сказывали те, кто на базаре бывал? Али про базар ты облыжно молвил?
- Не облыжно! Старейшина наш со своими дружками всякое лето через леса на базар ездил! Возил товару разного довольно – и пушнины, и глиняной посуды, и другого чего… да я уж сказывал обо всем сотенному вашему.
- Хм-м… - сощурился Ширяй. – Коли правду молвишь, то Господь на твоей стороне: помилует, убережет от напастей. Годимир не из прихоти своей тебя тут запер. Время нынче такое, что деваться некуда: во всяком во́рога страшишься узреть. Тебе это уразуметь надобно да самому смекать, что к чему. Покамест в клети посидишь, с тебя не убудет, да и ране затянуться время надобно. У тебя, я давеча приметил, трава какая-то была к ноге приложена? Чем спасался?
Я рассказал лекарю о том, что малость смыслю в травах – благо бабка Ведана в свое время меня научила. Тот усмехнулся:
- Знахарка, сказываешь, у вас была? Да, окромя того, провидица? У нас-то тоже, как народ бает, живет в лесах окрестных дед-ведун, токмо никто из нас его в глаза не видывал. Довольно уж я троп истоптал заради трав целебных, довольно и дружинные наши по чащобам хаживали – а деда никакого не сыскали. Так-то!
Я воскликнул:
- Дед-ведун?! Вот диво… потолковал бы я с ним, коли бы повстречать пришлось!
- Мыслю я, бают-то облыжно…
- Но, ежели народ толкует, стало быть, правду молвит!
Ширяй усмехнулся и махнул рукой:
- Как же! Сколь на свете живу, давно уразумел: чего люди болтают, надвое делить надобно! Такого тебе наплетут… ну, оставайся лежать покамест: пущай нога заживает. Недосуг мне с тобою лясы точить.
Дверь за лекарем захлопнулась, и снаружи загрохотал засов. Я сызнова остался наедине со своими горькими мыслями. Глубоко во мне жила надежда на счастливое избавление из плена, но разум твердил обратное.
«Что, ежели мне не поверят?! – сокрушался я про себя. – Как выбраться отсюда? А ежели и обрету свободу, куда идти? Нынче вокруг рыщут ватаги разбойников, как тут сказывают. Куда подамся один? Как-то там отец, сумел ли сокрыть мои следы? А сестрицы? Полелька бедная… эх! Неровен час, доберутся воины до нашего селения и впрямь капище пожгут. Что будет с деревней, со всем нашим народом?!»
Так время пробежало до самого заката солнца. Я наблюдал, как его косые лучи ложились на пол сквозь узкое окошко, а затем и вовсе пропали. Мне принесли воды и горячую похлебку, а, как стемнело, Ширяй сызнова заглянул в клеть сменить повязку на моей ноге. Разговор наш не заладился: лекарь спешил к другим раненым, коих на заставе было довольно. Я токмо и поспел вопросить:
- Доколе мне взаперти сидеть? Что там слыхать – отпустят меня?
- Покамест не ведаю, - бросил Ширяй. – Явятся за тобой, не пужайся! Коли не явились – значится, Годимиру нынче не до тебя! Забот-то у него хватает. Пошто рыпаешься? Отлеживайся, покуда дают!
С этими словами он поспешил прочь, а я остался изнывать от безделья. В прежние времена свою тревогу я привык подавлять тяжелым трудом, а нынче мне и впрямь было нечем заняться. Я растянулся на лежанке и с тоски полез за пазуху, вытащил узелок с алым камушком Весняны. Он блеснул на моей ладони каплей темной крови, и сердце вмиг сжалось от сладко-горьких воспоминаний.
- Пошто все эдак вышло, Веснянка?! – вслух проговорил я. – Пошто судьба к нам немилостива? Ты за Горяя пошла, супротив сердца своего поступила. Я и вовсе пропаду ни за что…
Внезапно загрохотал наружный засов, и я едва поспел спрятать узелок с камушком за пазуху. На пороге показался Борислав.
- Чего испужался? – громыхнул он. – Глазищи-то круглые, будто у филина! Не пялься эдак – никто тебя покамест на допрос не кликал. Заглянул я убедиться, что жив-здоров ты. Ширяй сказывает, полегчало тебе.
- Ну, полегчало! – буркнул я. – Знатное снадобье лекарь ваш изготовил!
- Добро. Значится, сиди покамест тут да не вздумай чего учинить! Как придет время, сызнова тебя к сотенному на беседу поведу.
- Чего я тут могу учинить… бревна крепкие, окошко маленькое… пошто токмо вы меня тут держите, не разумею! Нешто веры нету мне, человеку честному?!
Борислав ухмыльнулся:
- Экий ты дубоголовый! Али пнем прикидываешься? Время нынче таково: веры никому нет! Покамест не убедимся, что ты и впрямь всего лишь дикарь лесной, а не лазутчик вражеский, будешь под надзором сидеть! Наши парни крепкие – и вовсе могли тебя давеча зашибить, потому Бога благодари за свое спасение!
Я пробурчал:
- Сами моли́тесь, кому угодно, а мои боги обо мне позабыли...
- Чего там бормочешь? - громко переспросил Борислав.
Вместо ответа я бросился на лежанку и уперся взглядом в потолок. Дружинный предупредил:
- Гляди мне тут! Мы нынче до заката по лесам окрестным рыскали, потому дюже охота поспать маленько! Не учуди чего!
Дверь накрепко затворилась, и я очутился во мраке наступающей ночи...
Прошло несколько дней, и рана моя затянулась: снадобья Ширяя поистине творили чудеса. Я порешил, что при случае выпытаю у него, как ему удалось столь быстро поставить меня на ноги. Дабы не залеживаться, я старался двигаться как можно больше: бродил взад-вперед по клети, подобно зверю в западне. Как-то вечером наружный засов загрохотал и на пороге возникла здоровенная фигура караульного:
- Чего топаешь, аки медведь? Прихватило, никак?
- Ничего не прихватило, - буркнул я. – Время вечери подоспело?
Тот усмехнулся:
- Вечерять нынче со всеми будешь, за общим столом! Выхо́дь – тебя сотенный в своей избе ожидает. Велено явиться!
Я вздохнул:
- Неужто – свобода? Неужто во́рогом вы меня больше не почитаете?
- Вот с Годимиром и потолкуешь. Ступай!
Вопреки моим ожиданиям, изба сотенного оказалась полна народу. За большим столом сидели десятка два воинов – без доспехов, в полотняных рубахах. Лишь на некоторых были надеты кольчуги – эдакая защитная одежа поверх нательных рубах, сплетенная из мелких железных колец. Наподобие них мы плели у себя в деревне рыболовные сети, токмо боевой наряд воинов был гораздо прочнее и тяжелее.
Одна скамья вдоль стены оказалась завалена оружием – и какого токмо оружия там не лежало! Иных и названий-то я не ведал, в глаза подобного прежде не видывал. Круглые щиты стояли на дощатом полу в ряд, прислоненные друг к другу. В горнице было шумно, душно и лакомо пахло жареной дичью и горячей похлебкой.
Вослед за нами в избу вошел Борислав и толкнул меня в центр горницы:
- А, явился! – громыхнул он. – Годимир, принимай за стол гостя!
Дружинные зашумели, заоборачивались на меня, и я почуял дикую неловкость, не ведая, куда кинуть взор. Сотник махнул мне рукой:
- Ну, ступай сюда, занимай место! Ну-ка, други, потеснитесь малость! Вот так. Нынче Велимир с нами вечерю разделит.
Я уселся на скамью, уперевшись взглядом в стол. Среди собравшихся был и Белотур – тот, самый главный воин из сторожевого дозора, и все те, кто сыскал меня в лесу. Остальных я не признал, но это не помешало дружинным с любопытством начать меня разглядывать. Мой голос дрогнул, хотя я и пытался придать ему должную твердость:
- Я отныне свободен? Вы более не станете меня в клети запирать?
Вокруг раздался дружный хохот.
- Куды торопишься? – хмыкнул Борислав. – Али надумал сбежать поскорее? Не выйдет!
Годимир взглядом приказал всем замолчать и проговорил:
- Ну вот что. За минувшие дни, покуда ты в клети сидел, мы все леса вокруг заставы обрыскали, но разбойничьих следов не сыскали. Белотур – воин бывалый, а и то ничего диковинного не приметил. Положим, ты взаправду один пришел…
- Так и есть! – воскликнул я. – Один, и никакой я не разбойник! Простой человек…
- Допустим. Однако ж бо́льшего мы наверняка не ведаем, все токмо с твоих слов. Идти, как я разумею, тебе некуда, коли из родных мест ты спешно бежал. Потому так я порешил: останешься здесь покамест, на заставе, под нашим приглядом! Научишься чему полезному – глядишь, и телом окрепнешь! А то вон, ростом-то ты вышел, а в остальном некрепок больно. Послужишь на благо заставы и Новгорода – а уж работы у нас хватает.
- Коли так, то что ж… ходу мне все равно отсюда покамест нету, ежели верно разумею…
- Верно! – Годимир, усмехнувшись, забросил в рот кусок хлеба. – Спать станешь в общей избе, одежей мы тебя снабдим, а вот оружия покамест в руки не получишь! Со временем поглядим, как с тобою быть. Ну, пошто голову повесил?! Налейте-ка ему похлебки горячей. Вот так… а теперь сказывай нам о своем лесном житье-бытье. Дюже любопытно послушать, а то поутру нам не до того будет!
Я сжал зубы:
- Взаправду вы селение мое спалить дотла вздумали?
Годимир нахмурился:
- Пошто ж нам дома-то людские жечь? Ты, никак, за душегубцев нас держишь?! Мы – защитники земель новгородских, за мир и правду ратуем, за веру нашу святую! Сказывал я, что не поселения, а капища языческие участь горькая ждет! Рано али поздно вера христианская повсеместно на земле русской укрепится! Новгороду надобна сила, дабы жить и защищаться от во́рога. И сильным нам не токмо мечом до́лжно быть, но и духом своим – единым, несгибаемым! А крепость духа токмо вера православная питает, так-то!
Дружинные, сидевшие рядом, шумно заподдакивали Годимиру, а я угрюмо уставился в свою плошку с похлебкой. Сотенный добавил, осушив до дна кружку с квасом:
- Покамест у нас иных забот довольно, нежели язычников по лесам ловить! Разбойничьи ватаги всякую седмицу донимают, а, окромя того, с севера грядет опасность! Потому как с вашим поселением быть, то уж князь решать станет. Нынче я своих воинов не смею отрядить на то, дабы попусту время тратить. Застава хоть днем, хоть ночью принять бой должна быть готова. А ну, ложку-то бери, Велимир, да хлебай живее! Пошто сидишь-то!
Борислав хохотнул:
- Дак дикарь он, Годимир, чего с него взять? Поди, перепужался, когда столько железа-то на нас увидал! Чай, они у себя в лесу, окромя луков и рогатин, слыхом ни о чем не слыхивали!
Во мне вдруг вскипела досада, и я процедил сквозь зубы:
- Не дикарь я… пошто эдак меня кличете? Дикари – это разбойники ваши, что в по́лон народ простой берут, да чужеземцы, что с севера приходят! Я – человек мирный... не душегуб я... уразумел?
- Вот и поглядим! – подначил меня Борислав. – Ты расскажи нам лучше еще разок, как медведя завалил! Не все про то слыхали. Нешто и впрямь в одиночку справился? На тебя-то глядючи, и не помыслишь, что сдюжить ты мог!
Во мне взыграла злость; знакомый жар вспыхнул где-то глубоко внутри, и искры невидимого огня затрепетали на кончиках пальцев. Вздрогнув, я опалил дружинного ненавидящим взглядом:
- Сам завалил! Вот этими руками!
- Неужто одним ножом охотничьим?!
- А хоть бы и так!
Борислав ухмыльнулся:
- А не врешь?
- Пошто мне врать! Ты, как я погляжу, все труса во мне углядеть пытаешься! Сам я медведя завалил, а, окромя того, теплой крови его испил! По нашим поверьям после этого человек силу чародейскую обретает! Потому не гневи меня… а, коли досаждать мне станешь, пожалеешь об этом!
Я резко вскочил на ноги, но воины, сидевшие бок о бок со мной, оказались еще более проворными: они накрепко перехватили мои запястья.
- Тих-хо! Куды рыпаешься?!
Во мне все клокотало от волнения, но я уставился тяжелым взглядом на Борислава, который, усмехаясь, неотрывно глядел на меня. У Годимира же в лице не дрогнул ни один мускул, зато в глазах вспыхнул живой огонь.
- Сядь, Велимир! – приказал он жестко. – С Бориславом силой тягаться тебе покамест рано! Однако ж мне по нраву твоя дерзость. Не так ты и прост, как мне казалось поначалу!
- Пущай так, - я уселся обратно, тяжело дыша. – Человек я не злобный, нету в моем сердце жестокости, однако донимать себя не дам! Довольно уж мне пришлось за свою жизнь вынести… довольно старейшина моей крови испил… теперь не желаю, дабы мной помыкали!
- Донимать тебя никто не станет, - пообещал сотенный, - однако ж у нас на заставе свои порядки, и придется к ним привыкать. Первое – это уразуметь, что без моего ведома ничего здесь не решается. Смекнул? То-то. Ну, а об остальном, коли трудиться будешь честно, не кручинься! С нами не пропадешь…
По моему телу сызнова растекся огонь, и я впился взглядом в Борислава. Тот с вызовом дернул подбородком и на весь стол воскликнул:
- Эдак, други, мне ночью засыпать теперь станет боязно! Глядите, язычник-то наш дюже нравом горяч! А ну, как взбредет ему чего в голову – прирежет, аки того медведя! Слыхал я, они жертвы человеческие прежде на капищах приносили. Чего молчишь, Велимир? Али язык проглотил?
В глазах моих потемнело от ярости, и я с силой сжал в руках деревянную кружку, а потом эдак ударил ей об стол, что она треснула надвое. Дружинные сызнова скрутили мои запястья, а Годимир даже привстал с места, дабы поглядеть на содеянное мной:
- Дерево, никак, треснуло?
Воины заухмылялись:
- И впрямь пополам! Надвое! Кружка-то теперь непригодна! Как так-то?! Ну, язычник! Ну, силен…
Внезапно Годимир расхохотался, а за ним громыхнули и все собравшиеся, включая Борислава. Токмо мне одному было невесело. Я едва сдерживал раздирающий меня изнутри огонь. С каждым разом мне становилось все труднее утихомирить клокочущую ярость, вспыхивающую, подобно яркой лучине. На лбу моем выступил пот; голову сжала нестерпимая боль. Сотенный бросил на меня тревожный взгляд:
- Худо тебе, никак? Чего стряслось?
Я почуял, что вот-вот лишусь разума от накатывающей волнами боли, и процедил, сжав зубы:
- Это… хворь моя давняя… отпустит…
- А ну, тащите на скамью его! Кликните сюда Ширяя!
Меня уложили на спину, и я почуял, как рубаха моя в мгновение ока пропиталась по́том...
- Мне бы... с дедом потолковать...
- С каким дедом?! Про что он толкует? – заголосили дружинные.
- Бредит, вестимо!
Дверь в горницу распахнулась, и вошел Ширяй, засуетился:
- Несите его прочь!
- Куды? В общую избу?
- В клеть обратно!
Сквозь подступающий морок я почуял, как меня подхватили за руки и за ноги и куда-то поволокли.
- Нету мочи больше… - беззвучно шевелил я губами. – Нету мочи этот жар выносить… что за напасть… доколе терпеть все это…
- Ничего, крепись! – подбадривал меня Ширяй. – Крепись… сейчас поглядим, что с тобою… эка взмок ты, словно в реку окунулся! Ну, сейчас рубаху-то стянем… кладите его сюды!
Голоса вокруг меня затихли, свет померк, и я не поспел ни о чем помыслить напоследок…
Назад или Читать далее (Глава 66. Подозрения)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true