Глава 4
Районный суд встретил их серыми стенами и запахом полироли для мебели. Виктория Климова сидела прямо, глядя куда-то поверх голов присутствующих. В строгом темно-синем костюме, с аккуратно уложенными волосами, она больше походила на молодого адвоката, чем на подсудимую.
Злобин наблюдал за ней из последнего ряда. Как часто на его веку молодые, способные люди ломали свои жизни из-за одного неверного решения, одного момента жадности или отчаяния. Сколько таких судебных заседаний он повидал за двадцать лет службы — не сосчитать.
Рядом с ним сидел Малышев, непривычно серьезный в своем единственном "парадном" костюме. Для стажера это было первое дело, доведенное до суда, первое настоящее погружение в изнанку человеческих отношений. Злобин украдкой наблюдал за ним, замечая, как парень то хмурится, то покусывает губу — верные признаки внутренней борьбы.
— Она ведь не плохой человек, — тихо произнес Григорий, наклонившись к Злобину. — Просто запуталась.
Подполковник молча кивнул. Он давно перестал делить людей на "плохих" и "хороших". Границы слишком размыты, слишком зыбки. Тот, кто сегодня преступник, вчера мог быть чьим-то героем. Или, наоборот.
В первом ряду сидели Елена и Ирина Климовы. Сестры держались рядом, но не касались друг друга. Напряжение между ними ощущалось почти физически, как натянутая до предела струна. Однако что-то изменилось в их позах, в том, как они иногда обменивались взглядами — без прежней враждебности, скорее с усталым пониманием.
— Встать, суд идет! — объявил секретарь, и все поднялись.
***
Два часа спустя Злобин стоял в коридоре суда, наблюдая, как Ирина и Виктория прощаются. Девушке дали условный срок — два года с испытательным сроком в три, учитывая чистосердечное признание и отсутствие судимостей. Ирина крепко обнимала дочь, что-то шепча ей на ухо. Виктория, обычно такая собранная, плакала, уткнувшись матери в плечо.
Елена стояла в стороне, нервно перебирая ремешок сумочки. Когда племянница направилась к выходу со своим адвокатом, она нерешительно шагнула к сестре.
— Ира... может, поговорим?
Ирина обернулась, и на мгновение Злобин увидел в ее глазах тень прежней неприязни, но она быстро растаяла, сменившись усталым смирением.
— О чем тут говорить, Лена? Все уже сказано.
— Не все, — Елена взяла сестру за руку — жест, который, судя по удивленному взгляду Ирины, не случался между ними очень давно. — Пойдем куда-нибудь выпьем кофе. Только ты и я.
Ирина помедлила, затем кивнула:
— Хорошо. Только... сначала я хочу поблагодарить подполковника.
Они обе подошли к Злобину, который делал вид, что изучает информационный стенд.
— Алексей Сергеевич, — начала Ирина, — я хотела поблагодарить вас. За все. За то, что были... справедливы.
Злобин смущенно кивнул. Он никогда не умел принимать благодарности, особенно искренние.
— Я просто делал свою работу, Ирина Сергеевна.
— Нет, — неожиданно твердо сказала Елена. — Вы сделали больше. Вы могли превратить это дело в еще больший кошмар для нашей семьи. Но вместо этого... — она замялась, подбирая слова, — вы помогли нам увидеть, что мы делаем друг с другом. И с собой.
Злобин вспомнил их последний разговор в его кабинете три дня назад. Тогда, после всех признаний и слез, он неожиданно для себя рассказал им о своей дочери. О том, как они отдаляются друг от друга, как растет стена непонимания. Он не знал, почему решил поделиться этим с чужими, по сути, женщинами. Может быть, потому что увидел в их истории отражение своей собственной боли.
— Мы решили жить вместе, — вдруг сказала Ирина, и эта новость вывела Злобина из задумчивости.
— Простите?
— В маминой квартире, — пояснила Елена. — Мы решили жить там вместе. По крайней мере, попробовать.
Ирина слабо улыбнулась:
— Елена говорит, что мой бисквитный торт — единственное, что она действительно скучала все эти годы.
— А Ирина утверждает, что только я умею правильно торговаться с сантехниками, — Елена тоже улыбнулась, впервые на памяти Злобина искренне, без фальши.
Подполковник почувствовал, как в груди что-то теплеет. Редко в его практике встречались истории с таким финалом.
— Я рад, — просто сказал он. — Правда рад.
Малышев, стоявший чуть поодаль, смотрел на эту сцену с таким видом, будто наблюдал чудо. Для молодого человека, выросшего в благополучной семье, примирение враждующих сестер, возможно, и было чудом.
— Позвоните своей дочери, — неожиданно сказала Елена, словно прочитав мысли Злобина. — Не повторяйте наших ошибок.
***
Вечер окутал город мягким снегопадом. Крупные хлопья кружились в свете фонарей, медленно оседая на тротуары, крыши машин, плечи прохожих. Злобин шел домой пешком, хотя обычно ездил на метро. Сегодня ему хотелось пройтись, подумать.
В кармане тяжело лежал телефон. Последний разговор с Лизой состоялся почти месяц назад и длился меньше минуты — формальный обмен фразами, за которыми скрывалась пропасть непонимания.
На углу своей улицы Злобин остановился у скамейки, стряхнул с нее снег и сел. Достал телефон, нашел номер дочери. Палец завис над кнопкой вызова. Что он скажет? О чем спросит? Поймет ли она, как сильно он скучает?
Мимо прошла молодая пара, смеясь и прижимаясь друг к другу под одним зонтом. Где-то вдалеке залаяла собака. Город жил своей обычной вечерней жизнью, равнодушный к маленьким человеческим драмам.
Злобин вспомнил, как маленькая Лиза садилась к нему на колени, когда он приходил с работы, и требовала рассказать "самую интересную историю про преступников". Как они вместе ходили на каток, и он держал ее за руку, пока она училась скользить по льду. Как она плакала, когда он собирал вещи, уходя из дома.
"Все еще можно исправить", — подумал Злобин, глядя на падающий снег. Слова сестер Климовых эхом отдавались в его голове. Двадцать лет работы научили его одному: нет ничего важнее семьи, даже если она разбита.
Он глубоко вздохнул и нажал кнопку вызова.
Один гудок. Второй. Третий. Сердце колотилось в горле.
— Да? — голос Лизы прозвучал удивленно. — Папа?
— Привет, Лиз, — Злобин почувствовал, как пересохло во рту. — Я не отвлекаю?
Пауза. Такая долгая, что он уже решил — связь прервалась.
— Нет, — наконец ответила она. — Я... делаю уроки. Химия.
— Ты всегда хорошо разбиралась в химии, — улыбнулся Злобин, вспоминая, как помогал ей с домашними заданиями еще в начальной школе.
— Ну, вообще-то, не очень, — в ее голосе промелькнула тень улыбки. — Просто ты так думал.
Злобин тихо рассмеялся:
— Похоже, я много чего не знаю о тебе.
Снова пауза. Но не такая напряженная, как раньше.
— Почему ты звонишь, пап? Что-то случилось?
Он посмотрел на падающий снег, собираясь с мыслями.
— Ничего особенного. Просто... захотел услышать твой голос. Знаешь, у меня было сложное дело. Две сестры, которые враждовали много лет. И я подумал... — он запнулся, подбирая слова, — я подумал, как легко потерять близких людей. И как трудно потом все исправить.
Лиза молчала. Злобин слышал только ее дыхание и какой-то шорох бумаг на фоне.
— Я скучаю по тебе, Лиза, — просто сказал он.
— Правда? — в ее голосе было столько недоверия и одновременно надежды, что у Злобина сжалось сердце.
— Каждый день, — ответил он. — Помнишь наш воскресный ритуал? Блинчики с джемом и мультфильмы.
— И ты всегда делал мне блинчик в форме зайца, — тихо сказала Лиза. — А потом мы шли в парк.
— Да, — Злобин почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Слушай, я знаю, что у тебя сейчас много дел, подготовка к олимпиаде и все такое... Но, может быть, мы могли бы как-нибудь...
— Никакой олимпиады нет, — вдруг перебила его дочь. — Мама выдумала это. Я... я просто не хотела тебя видеть. Думала, тебе все равно.
Злобин закрыл глаза. Вот она, правда. Горькая, но необходимая.
— Мне не все равно, Лиз. Никогда не было.
Еще одна пауза, но теперь в ней чувствовалось что-то новое — понимание, может быть?
— Я могу в это воскресенье, — наконец сказала она. — Если ты не занят.
— Я никогда не занят для тебя, — сразу ответил Злобин, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Хочешь, сходим в тот новый кинотеатр в торговом центре? А потом можем заглянуть в книжный. Я знаю, ты любишь книжные магазины.
— Откуда ты всё это знаешь? — удивление Лизы было таким искренним, что Злобин едва сдержал улыбку.
— Многое о тебе знаю, даже если тебе в это не хочется верить, — ответил он тихо. — Например… аллергия на киви. Помнишь ту историю с бабушкиным пирогом? Или твой сонный плюшевый кот — тот самый, которого я принёс тебе, когда тебе исполнилось семь… Да ты ведь до сих пор с ним засыпаешь. И ещё — ты всё так же боишься грозу.
— Я не боюсь грозы! — перебила Лиза, будто защищая свою независимость, но в голосе прозвучала улыбка, совсем детская — почти шальная, как раньше. — Ну... может, чуть-чуть.
Этот разговор был долгим. Непривычно долгим для них обоих: двадцать минут пролетели незаметно, будто кто-то снял невидимую преграду. Говорили ни о чём и обо всём — как в старое время: школа, книги, фильмы. Что посмотреть, что посоветовать друг другу, какие забавные одноклассники… Обрывки смеха, короткие паузы и чувство удивления – неужели всё это возможно снова? Даже не хотелось вешать трубку. Это был их самый длинный диалог за весь последний год. Может быть — за всю жизнь.
Когда Лиза наконец сказала, что ей пора заканчивать с уроками, Злобин почувствовал, что невидимая стена между ними дала трещину.
— Тогда до воскресенья? — спросил он, боясь услышать отказ.
— До воскресенья, — подтвердила Лиза. И добавила после небольшой паузы: — Пап... я тоже скучаю.
Связь прервалась, но Злобин еще долго сидел с телефоном в руке, глядя на падающий снег. В глазах щипало то ли от холода, то ли от непрошеных слез.
Он медленно поднялся, стряхнул с рукавов снег и пошел в сторону дома. Раньше входная дверь встречала его ледяной тишиной, а теперь квартира перестала казаться совсем необитаемой. Будто где-то в ее углах поселилось слабое, но очень упрямое ощущение чьего-то присутствия. Или, может быть, ожидания.
Потому что впереди было воскресенье. Свидание с дочерью. А раз так — значит, точка еще не поставлена. Жизнь продолжается. Кто знает, на что хватит этой новой надежды?
***
Прошла неделя. Злобин снова брёл по коридорам знакомого здания суда — в руках папка с очередным делом, мысли в ежедневной суматохе. И вдруг… Случайная сцена: на скамейке в холле — Елена и Ирина Климовы. Обе наклонились над толстым глянцевым журналом, спорят вполголоса. Не как враги, а как две женщины, которым постепенно становится интересно искать общий язык.
— Приветствую, дамы, — негромко поздоровался он.
Они как по команде повернули головы — и, как это бывает у родственников, улыбнулись одинаково. На миг в глазах обеих мелькнуло что-то почти детское.
— Алексей Сергеевич! — первой вскочила Ирина и выглядела почему-то так, будто случайные встречи знают её только с лучшей стороны. — Вот так встреча! Мы тут только что оформили нужные документы — теперь квартира на двоих!
— Да-да, — подхватила Елена, хитро щурясь. — А на следующей неделе… ремонт. Решили: мамину комнату сделаем гостиной. Такой — общей территорией. Похоже, пришла пора перестраивать не только стены, но и кое-что другое.
Злобин улыбнулся:
— Рад это слышать. Как Виктория?
— Устроилась на работу здесь, в местной юридической консультации, — ответила Ирина. — Бесплатно консультирует пенсионеров по наследственным делам. Своего рода искупление.
— Она хороший человек, — сказала Елена, и в ее словах не было фальши. — Просто сбилась с пути на время.
Злобин кивнул, думая о том, как странно иногда складывается жизнь. Иногда нужна трагедия или конфликт, чтобы люди смогли увидеть главное.
— А как ваша дочь? — спросила Ирина, внимательно глядя на Злобина. — Вы позвонили ей?
Злобин улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали заметнее — но это были морщинки от улыбки, а не от усталости.
— Позвонил. Мы встретились в воскресенье. Ходили в кино, потом в книжный... — он помедлил, словно не решаясь сказать что-то слишком личное. — Это был хороший день. Первый из многих, надеюсь.
Предыдущая глава 3: