Незнакомцы на пороге и князь без княжества
Когда в начале XIII века летописцы, морща лоб при свете сальной свечи, выводили на пергаменте строки о «неслыханной рати», пришедшей невесть откуда, в их словах сквозил неподдельный ужас. «Их же никто хорошо не знает, кто они и откуда пришли, и какой язык их, и какого они племени, и какая вера их», — эта фраза была не просто констатацией факта, а криком души. Для раздробленной, увязшей в междоусобицах Руси появление монголов было сродни явлению всадников Апокалипсиса. В Европе, да и на Руси, еще не осознавали, что где-то там, в бескрайних степях Центральной Азии, один человек по имени Темучин уже успел подмять под себя десятки племен, собрать их в единый кулак и на курултае 1206 года провозгласить себя Чингисханом, верховным правителем «всех поколений, живущих в войлочных кибитках». Эта новая, невиданная сила, спаянная железной дисциплиной, где ошибка одного воина ложилась тенью на весь десяток, уже катилась на запад, сметая все на своем пути. Для монгольского кочевника война была естественным состоянием, продолжением обычной жизни, только с бонусами в виде добычи и славы. Они не завоевывали земли в европейском понимании, они их «осваивали», как очередной пастбищный угод.
В это самое время, когда над степью уже сгущались тучи, в Галиче, одном из богатейших городов Южной Руси, разворачивалась своя, локальная драма. В 1205 году не стало его могущественного князя, Романа Мстиславича, оставив после себя двух малолетних сыновей, Даниила и Василька. Четырехлетний Даниил, едва научившийся сидеть на коне, оказался пешкой в большой игре. Местные бояре, давно точившие зуб на сильную княжескую власть, выпроводили наследников из родного города. Начались долгие годы скитаний. Польша, Венгрия — мальчик с младых ногтей усвоил, что такое чужбина и как переменчива благосклонность сильных мира сего. Он видел, как его мать, византийская принцесса Анна, униженно кланялась чужим королям, вымаливая помощь и защиту. Эти унижения, вероятно, и выковали тот стальной стержень, который позже так удивлял и врагов, и союзников. Он вернулся на родную землю не как полноправный правитель, а лишь в 1219 году, в качестве воеводы своего тестя, Мстислава Удалого, отбившего Галич у венгров. Именно тогда, в тени прославленного князя-воителя, и началась его военная карьера.
Семнадцатилетний юноша, которому тесть доверил оборонять город от венгерского войска под командованием прославленного палатина Фильния, показал себя не по годам зрелым командиром. Пока Мстислав собирал основные силы, Даниил с одной своей дружиной и городским ополчением не просто отсиживался за стенами. Он совершал дерзкие вылазки, изматывая противника. А когда пришел приказ соединиться с войском тестя, он совершил почти невозможное — ночной прорыв через плотное кольцо осады, да так умело, что почти не понес потерь. Позже, когда уже Мстислав осаждал Галич, Даниилу поручили самостоятельную задачу — не дать польскому князю Лешко Белому прийти на помощь венграм. И снова он блестяще справился, искусными маневрами перекрыв полякам все пути. «Филя прегордый», как язвительно называл венгерского воеводу летописец, был разгромлен. Но все эти подвиги совершались как бы в тени Мстислава Удалого. Мало кто тогда на Руси разглядел в молодом волынском князе (свой удел он получил лишь в 1221 году с помощью тестя) будущего великого полководца и государственного деятеля.
А тем временем «неслыханная рать» подошла совсем близко. Разгромив народы Южной Сибири, Китая и Кореи, тумены Чингисхана хлынули в Среднюю Азию и Закавказье. Тридцатитысячный разведывательный корпус под командованием лучших полководцев Чингисхана, Субэдэя и Джэбэ, прорвался через Кавказ в половецкие степи. Половцы, давние соседи и то союзники, то враги Руси, первыми ощутили на себе всю мощь нового врага. И тут случилось то, что отлично характеризует нравы той эпохи. Сначала половцы вместе с аланами (предками осетин) дали монголам отпор. Сражение было упорным, и никто не смог одержать верх. Но ночью монгольские послы пришли в половецкий стан с предложением, от которого невозможно отказаться. «Мы и вы — один народ... аланы же нам чужие. Мы заключим с вами договор... и дадим вам столько золота и платья, сколько душа ваша пожелает, только предоставьте их нам!» — убеждали они. Половецкие ханы предпочли звон золота голосу чести и оставили своих союзников одних. Аланы были сломлены. А затем монголы преподали вероломным половцам суровый урок, забрав с процентами все, что ранее обещали и дали.
Именно после этого сокрушительного урока половецкий хан Котян, тесть Мстислава Удалого, ранней весной 1223 года примчался в Галич. Он привез богатые дары — коней, верблюдов, «девок» — и произнес речь, от которой у любого правителя пошли бы мурашки по коже: «Нашу землю отняли сегодня, а вашу завтра возьмут, обороните нас, если не поможете нам, мы ныне иссечены будем, а вы завтра иссечены будете!» На Руси, конечно, помнили все «зло», что половцы сотворили Русской земле, и многие князья злорадствовали, считая, что безбожные кочевники получили по заслугам. Но Мстислав Удалой, человек решительный и дальновидный, понял всю серьезность угрозы. Он тут же выступил инициатором общего похода. В Киеве собрался съезд «старейшин Русской земли» — три Мстислава: Киевский, Галицкий (Удалой) и Черниговский. Именно Удалой произнес ключевые слова: «Если мы, братья, не поможем им, то половцы передадутся татарам, и их сила будет больше!» Решение было принято. Начиналась одна из самых трагических страниц в истории Руси, и молодой Даниил Романович, князь Волынский, должен был сыграть в ней далеко не последнюю роль.
Урок на Калке, оплаченный кровью
В середине мая 1223 года у днепровских переправ в Олешье собралось войско, какого Русь давно не видела. Киев, Галич, Чернигов, Смоленск, Курск — казалось, вся Южная и Западная Русь поднялась на врага. В стороне остался лишь могущественный великий князь владимиро-суздальский Юрий Всеволодович, видимо, считая, что угроза далеко, а проблемы южных князей его не касаются. На бумаге все выглядело внушительно. Но на деле это было не единое войско, а сборище феодальных дружин, где каждый князь подчинялся только себе и косо поглядывал на соседа. Единства командования не было и в помине. Киевский князь Мстислав Романович считался «старейшим», но его авторитет был скорее номинальным. Реальным же лидером и инициатором похода был Мстислав Удалой, а рядом с ним, как верный соратник, находился его зять, двадцатидвухлетний Даниил Волынский.
Первый успех окрылил русских. Мстислав Удалой с тысячей отборных воинов первым переправился через Днепр и наголову разбил монгольский авангард. В плен попал их военачальник, который после недолгого, но убедительного разговора, поведал о расположении основных сил Субэдэя и Джэбэ. Ободренные легкой победой, князья ринулись вглубь половецкой степи. Началась погоня, растянувшаяся на восемь дней. Войско вытянулось, полки потеряли связь друг с другом. На девятый день, 31 мая 1223 года, они вышли к реке Калке. На противоположном берегу, в идеальном боевом порядке, их уже ждало монгольское войско. Черная, неподвижная масса, в которой невозможно было сосчитать воинов. И это была лишь видимая часть. Опытные монгольские полководцы наверняка припрятали в складках местности засадные полки.
На военном совете мнения князей разделились. Мстислав Киевский, проявив осторожность, предлагал не спешить, укрепиться на холме, разведать силы противника. Но Мстислав Удалой, опьяненный первыми успехами и подстрекаемый жаждавшим мести ханом Котяном, рвался в бой. «Лучше умереть в поле, чем попасть в плен!» — таков был его девиз. Договориться так и не смогли. В итоге Мстислав Киевский со своими дружинами начал спешно возводить на холме укрепленный лагерь из телег, а Мстислав Удалой, Даниил Волынский и половцы Котяна начали переправу через Калку, чтобы немедленно атаковать врага. Это было фатальное решение, предрешившее исход битвы еще до ее начала.
Первыми на монголов обрушились половцы. Они привыкли к своей тактике — осыпать врага стрелами и тут же отступить. Но здесь они столкнулись с железной стеной. Монголы выдержали первый натиск, а затем их конная масса, как единый организм, двинулась вперед. Одновременно с флангов половцев стали обходить другие монгольские отряды. Не выдержав прямого удара и угрозы окружения, половцы дрогнули и побежали. Побежали назад, прямо на полки Мстислава Удалого и Даниила, которые только что переправились и строились для боя. Как с горечью писал летописец, половцы «потоптали, убегая, станы князей русских, и смешались все полки русские». Начался хаос. Хуже врагов оказались нестойкие союзники.
Даже в этих отчаянных условиях дружины галичан и волынцев сражались с невероятным мужеством. Летопись говорит, что «была сеча злая и лютая». Молодой князь Даниил, рубившийся в самой гуще боя, был ранен в грудь, но, по свидетельству очевидца, «не почувствовал раны из-за молодости и отваги своей». Он продолжал сражаться, пока опытный Мстислав Удалой не понял, что дело проиграно. Свежие монгольские тумены уже обходили их с флангов, замыкая кольцо. Единственным шансом на спасение был прорыв. И они прорвались. Мстислав и Даниил, собрав остатки своих дружин, сумели вырваться из окружения и уйти в степь. Это было не позорное бегство, а организованное отступление. Они отбивались от преследователей, поворачивая коней и встречными ударами отгоняя монголов.
А Мстислава Киевского и других князей, которые с вершины холма равнодушно наблюдали за гибелью своих соотечественников, ждала горькая чаша. Монголы окружили их лагерь. Три дня русские воины мужественно отбивали штурмы. Понеся большие потери, Субэдэй и Джэбэ пошли на хитрость. Они предложили князьям сдаться, пообещав сохранить им жизнь и отпустить за выкуп. Русские князья, не знавшие еще о коварстве нового врага, поверили. Это была их последняя ошибка. Жизнь простых воинов оборвалась под мечами, а князей ждал иной конец: их земной путь был прерван под тяжестью досок, на которых победители устроили свое торжество. Этот жуткий «пир на костях» стал символом поражения на Калке.
Потери были чудовищными. Погибло шесть князей, а из простых дружинников домой вернулся лишь каждый десятый. «И был вопль и печаль по всем городам и волостям», — скорбно заключает летописец. Битва на Калке стала для Руси шоком, холодным душем. Она показала всю пагубность феодальной раздробленности, неспособность князей договориться даже перед лицом смертельной опасности. Монголы же, выполнив свою задачу — разведку боем, — просто развернулись и ушли обратно в степи. Они ушли, чтобы вернуться через полтора десятилетия, и тогда уже никто не смог их остановить. А для Даниила Галицкого этот страшный урок стал началом долгого пути. Он первым из русских князей обнажил меч против монголов на Калке и последним вложит его в ножны.
Собиратель земель в преддверии бури
После катастрофы на Калке монголы исчезли так же внезапно, как и появились. Они ушли в свои степи, оставив Русь зализывать раны и гадать, что это было. Многие князья, вероятно, вздохнули с облегчением, решив, что буря пронеслась мимо. Но Даниил Романович, на собственном опыте познавший силу и жестокость нового врага, так не думал. Период между 1223 и 1237 годами стал для него временем не затишья, а лихорадочной деятельности. Он не ждал, он готовился. Главной его задачей стало объединение под своей рукой отцовского наследия — Галицко-Волынской Руси. А это было делом нелегким. Против него были все: могущественные соседи — венгры и поляки, — которые давно рассматривали эти богатые земли как свою законную добычу, и собственное боярство, не желавшее усиления княжеской власти.
Борьба была долгой и изнурительной. После смерти тестя, Мстислава Удалого, в 1228 году, Даниил наконец-то смог утвердиться в родном Галиче. Его верным соратником во всех начинаниях был младший брат Василько, ставший князем во Владимире-Волынском. Этот тандем двух братьев, действовавших всегда согласованно, стал залогом их будущих успехов. Даниилу приходилось постоянно воевать: то с венграми, то с поляками, то с Тевтонским орденом, который уже начал свою экспансию на востоке, то с мятежными боярами, которых поддерживали из-за рубежа. Это была бесконечная череда походов, осад, сражений и дипломатических интриг. Даниил проявил себя не только как храбрый воин, но и как хитрый политик, умеющий находить союзников и стравливать врагов.
Но Даниил был не просто воином. Он был строителем. Понимая, что старые деревянные крепости не выдержат натиска монгольских осадных машин, он развернул масштабное строительство. По его приказу возводятся новые, мощные города-крепости: Холм, ставший его новой столицей, Львов, названный в честь сына, Угровеск, Данилов. Эти города строились по последнему слову тогдашней фортификационной науки, с высокими стенами и каменными башнями. Он собирал войско, привлекал на службу опытных воевод, создавал новую административную систему, опираясь на верных ему людей, а не на своевольных бояр. Незадолго до нашествия Батыя ему удалось даже овладеть древним Киевом, «матерью городов русских», посадив там своего тысяцкого Дмитра. Шаг за шагом он создавал сильное, централизованное государство, способное, как он надеялся, дать отпор будущим завоевателям.
К 1237 году Даниил Галицкий стал одним из самых влиятельных русских князей. Его авторитет был непререкаем, а его войско считалось одним из лучших на Руси. Он был готов к войне. Но он не мог в одиночку противостоять всей мощи Монгольской империи. А другие русские князья, увы, так и не извлекли уроков из побоища на Калке. Феодальная раздробленность достигла своего пика. Князья продолжали враждовать друг с другом за уделы, интриговать и заключать союзы, не замечая или не желая замечать нависшей над ними смертельной угрозы.
И вот, глубокой осенью 1237 года, она пришла. Огромное, стотысячное войско хана Батыя, внука Чингисхана, вторглось в пределы Рязанского княжества. Началось то, что вошло в историю как Батыево нашествие. Это было время великих испытаний, когда целые города умолкали навсегда, а реки наполнялись не только водой, но и горем. Но это было и время великого народного подвига, когда каждый город, каждая крепость превращалась в очаг отчаянного сопротивления. И хотя Русь была обречена, это героическое сопротивление обескровило монгольское войско и, в конечном счете, спасло Европу. Как позже писал Пушкин, «образующееся просвещение было спасено растерзанной и окровавленной Россией». Завоеватели остановились не потому, что их испугали «необозримые равнины», а потому, что у них в тылу осталась страна, которая не покорилась, а лишь на время пригнулась к земле.
Огонь и сталь: Русь в огне Батыева нашествия
Когда тумены Батыя обрушились на Северо-Восточную Русь, русские князья, вопреки расхожему мнению, не отсиживались за стенами городов. Они выводили свои дружины в поле, пытаясь встретить врага на границах своих земель. Первым удар принял рязанский князь Юрий Игоревич. Не дождавшись помощи от соседей, он все равно повел свое войско навстречу завоевателям. «Едва одолели их сильные полки татарские», — с уважением к мужеству рязанцев пишет автор «Повести о разорении Рязани Батыем». После того как войско сложило головы, шесть дней героически оборонялась столица княжества. Город умолк навсегда. Та же участь постигла и Владимирское княжество. Великий князь Юрий Всеволодович стянул все силы под Коломну, чтобы перекрыть монголам путь по льду рек. Битва была настолько ожесточенной, что, по свидетельству персидского историка Рашид-ад-Дина, земной путь там оборвался у одного из чингизидов, хана Кулькана, что было событием из ряда вон выходящим.
После поражения под Коломной великий князь ушел на север, на реку Сить, чтобы собрать новое войско и дождаться помощи от Новгорода. Этот маневр был стратегически верным. Угроза с севера сковала значительные силы Батыя, не дав ему распылить войска для тотального грабежа. Из-за этого монголы, например, на две недели застряли под небольшой крепостью Торжок на границе новгородских земель. Но 4 марта 1238 года корпус Бурундая все же добрался до Сити. Нападение было внезапным, и в кровопролитной битве войско великого князя разделило участь многих других, а сам он пал в бою. Но ценой своей жизни он выиграл главное — время. Наступала весенняя распутица, и ослабленные, разбросанные по огромной территории монгольские отряды не смогли продолжить поход на Новгород.
После разгрома Северо-Восточной Руси Батый повернул на юг. Осенью 1239 года пал Чернигов. В конце ноября 1240 года огромное войско осадило Киев. Оборону «матери городов русских» возглавлял воевода Даниила Галицкого, тысяцкий Дмитр. Летописец красочно описывает осаду: «ничего не было слышно от скрипения телег его, рева множества верблюдов его и ржания коней его, и была наполнена Русская земля ратными». Девять дней киевляне отчаянно сражались за каждую улицу, каждый дом. Последним оплотом защитников стала Десятинная церковь. Монголы подвезли стенобитные орудия, и под их ударами каменные стены рухнули, укрыв под своими обломками последних героев. Раненый воевода Дмитр попал в плен. Батый, пораженный его мужеством, сохранил ему жизнь.
После Киева орда хлынула на земли Даниила Галицкого. Один за другим пали Колодяжин, Каменец, Изяславль, Владимир-Волынский, Галич. Но здесь завоеватели столкнулись с особенно упорным сопротивлением. Новые крепости, построенные Даниилом, оказались им не по зубам. Увидев мощные укрепления Кременца и Данилова, Батый, по словам летописца, «понял, что невозможно взять ему их, и отошел от них». Выстояла и новая столица — Холм. Но остановить огненный вал было невозможно. Даниилу пришлось отступить в Венгрию, пытаясь найти там союзников.
Особого упоминания заслуживает подвиг маленького городка Козельска в Черниговском княжестве. Его жители на вече решили «не сдаваться Батыю». Семь недель крошечная крепость сдерживала всю мощь монгольской армии. Когда же подвезли тяжелые осадные машины и стены были пробиты, защитники совершили отчаянную ночную вылазку, уничтожили «пороки» и отправили в небытие четыре тысячи монголов, но и сами нашли вечный покой. Ордынцы, ворвавшись в город, где их встретила тишина, назвали его «злым городом» — так велики были их потери. При штурме не стало даже трех «сыновей темничих», то есть сыновей тысячников. Этот подвиг, как и многие другие, показывает, что Русь не была легкой добычей. Каждый шаг вглубь ее территории давался завоевателям огромной кровью.
Борьба после борьбы: между Ордой и Западом
Разгромив Русь, Батый устремился в Европу, дойдя до Адриатического моря. Но в 1242 году, обескровленный и измотанный, он повернул назад. В низовьях Волги он основал новое государство — Золотую Орду. Для русских княжеств начался самый тяжелый период — ордынское иго. Князья Северо-Восточной Руси, смирившись с неизбежным, один за другим поехали в Сарай, столицу Орды, на поклон к хану за «ярлыками» — грамотами на право княжения. Все, кроме одного. Даниил Галицкий, вернувшись на пепелище своих земель, даже не думал покоряться. Он начал готовиться к продолжению борьбы.
Но сначала ему пришлось решать проблемы на западных границах. Венгры и поляки, воспользовавшись ослаблением Руси, решили, что настал их час. Объединенное венгерско-польское войско, поддержанное частью мятежных бояр, вторглось в Галицкую землю. Возглавлял его старый знакомый Даниила, воевода Фильний. Летом 1245 года у города Ярослава на реке Сан произошло решающее сражение. Даниил проявил себя как выдающийся полководец. Он не стал ждать врага, а сам стремительным маршем двинулся навстречу. Скрытно переправившись через реку, он применил сложный тактический маневр. Пока его брат Василько сдерживал натиск поляков на одном фланге, а центр медленно отступал, заманивая венгров, сам Даниил с главными силами обошел врага по глубокому оврагу и ударил в тыл отборному полку Фильния. Как писал летописец, князь лично врубился в рыцарский строй, сорвал и разорвал знамя противника. Удар был настолько внезапным и сокрушительным, что венгры и поляки обратились в паническое бегство. Оба их военачальника, и Фильний, и Флориан, попали в плен. Эта блестящая победа надолго отбила у западных соседей охоту посягать на русские земли.
Однако главная угроза оставалась на востоке. В том же 1245 году в Холм прибыл ордынский посол с коротким и ясным требованием: «Дай Галич!» Начинать войну с Ордой в одиночку было самоубийством. Скрепя сердце, Даниил поехал в Сарай. Это была самая унизительная поездка в его жизни. Ему пришлось пройти через языческие обряды, поклоняться кусту и огню. Но Батый, зная о его силе и авторитете, принял его «с честью». Он утвердил Даниила на его княжестве, но заставил признать вассальную зависимость. «О, злее зла честь татарская!» — с горечью написал летописец, передавая чувства князя.
Но и после этого Даниил не смирился. Зависимость была пока номинальной, и он начал искать союзников для антиордынского выступления. Он нашел его в лице нового великого князя владимирского, Андрея Ярославича, брата Александра Невского. Андрей, в отличие от брата, проводил независимую политику, платил дань «не сполна». Союз был скреплен браком Андрея с дочерью Даниила. Летописец вкладывает в уста Андрея гордые слова: «Лучше мне бежать в чужую землю, нежели дружиться и служить татарам!» Даниил вел переговоры и с папой римским, надеясь на помощь крестоносцев в обмен на унию. Но выступление было плохо подготовлено. В 1252 году на Северо-Восточную Русь обрушилась карательная экспедиция — «Неврюева рать». Дружины Андрея рассеялись под натиском ордынцев, и он бежал в Швецию.
На Южную Русь хан послал войско во главе с Куремсой. Но здесь ордынцев ждал совсем другой прием. Даниил не только отбил все их атаки на Луцк и Владимир-Волынский, но и сам перешел в контрнаступление, разорив земли, подвластные татарам. Несколько лет он успешно вел войну с ордами Куремсы, «и никогда не боялся его». Но в 1259 году в Южную Русь пришел один из лучших полководцев Батыя, Бурундай, с огромным войском. Силы были слишком неравны. Даниил был вынужден подчиниться. По приказу Бурундая были срыты укрепления большинства его городов. Это был конец открытого сопротивления.
Даниил Галицкий умер в 1264 году. Он был похоронен в Холме, городе, который он построил и который ордынцы так и не смогли заставить его разрушить. Летописец оставил о нем краткую, но емкую эпитафию: «Даниил, князь добрый, храбрый и мудрый, который создал города многие...» Воин и градостроитель, он дольше всех русских князей своего времени вел безнадежную, но отчаянную борьбу за независимость. Его жизнь — это трагическая история сильного человека, бросившего вызов неумолимой силе истории, и проигравшего, но не сломленного.