Анатомия невозможного: когда любовь и ненависть – лишь разные формы нежности
Андрей упорно вливал в Марью арунгвильту. Наполнял силами, капля за каплей возвращая её к жизни. Романов, очнувшись от оцепенения, принёс подогретого бульона.
Марья сделала пару глотков, прошептала “спс”, и снова провалилась в сон, словно укачанная неслышной колыбельной.
Зло во благо: как трое перехитрили фатум
– Обезвоживание практически необратимое, – грозно провозгласил Огнев с видом учёного, обнаружившего, что его лабораторную мартышку месяц никто не кормил. – Ты что, Свят Владимирыч, совсем рехнулся? Легче стало? – бросил он через плечо.
– Да, полегчало!
– Не умеешь ты обращаться со столь хрупким материалом! – возмутился Андрей, словно Романов попытался чинить фарфоровую куклу молотком. – Слишком давишь! Это контрпродуктивно. Я забираю её.
– Забирай! – равнодушно отозвался Романов. – Мне она больше без надобности. Я сказал ей, что она мизинца не стоит других моих женщин.
– Молодец. После этих слов, как ты понимаешь, между вами всё кончено.
Неделю Андрей вытягивал Марью из тени, как садовник выхаживает подмороженный цветок. Она набрала вес, вернула румянец, но душа её где-то застряла. Царица молчала. Вяло клевала еду. Перестала выходить на воздух. Лежала, как осенний лист на воде, спала или о чём-то думала.
– Ну хватит серчать, Марья! – не выдержал царь-патриарх. – Всё ведь обошлось.
– Да, спасибо... – тихо отозвалась она. – Как ты вообще понял, что я в опасности?
– Импульс твой перестал улавливать. Думал, ты сбежала. Спросил Романова, он сказал, что всё под контролем. И очень порадовал меня.
– Чем же? – слабым голосом проявила она любопытство.
– Заявил, что окончательно рвёт с тобой. И через неделю можно тебя забрать. Но я не знал, что он посадил тебя в темницу. Как только я поймал от тебя слабый сигнал, сразу примчался, как на пожар. А Свят, похоже, совсем спятил.
...Она впала в жесточайшую депрессию. Размышляла о чём-то, сдвинув брови. Когда Андрей подсунулся к ней с нежностями, она шарахнулась от него, как от исчадия.
– Солнышко, я только хотел приголубить тебя.
– Руки прочь!
– Не понял.
Марья тряхнула головой, поняв, что жёстко огорчила своего спасителя.
– Прости! Но Романову нужна помощь!
– Ты очумела? Это тебе нужна!
– Ему нужнее. Скажи, моё заточение в темницу – это ведь был твой хитрый план? Да, Андрей? Или вы вместе разработали сценарий, как мгновенно искупить вину? Чтобы нам троим не умирать и не потеряться?
– Можно сказать и так.
– Ага, хоррор мне устроили, чтобы обошлась малой кровью. А свои узлы вы как развязали?
– Ну так ты же сама нас из лап смерти вытащила. А теперь мы все трое очистились и сияем.
– Класс! Здорово придумано! Вот только я, кажется, надорвалась. Хочу умереть, чтобы родиться пастушкой в горной деревушке. И больше никогда с вами обоими не пересекаться.
Сны-университеты
Ошарашенный такой неблагодарностью, Андрей потоптался на месте, как медведь вблизи мёда: подойти не решился, уйти не смог. Наконец, собравшись с духом, осторожно обнял её. Марья начала вырываться, бить кулаками, потом разразилась плачем, словно гроза после долгой засухи.
Когда слёзы иссякли, а дыхание выровнялось, Андрей осторожно заговорил – тоном врача, объясняющего буйному пациенту, почему нельзя есть градусники:
– Марья… Мы с Зуши собрались, стали думать, как тебе избежать физической смерти. Он сам предложил идею быстрого выжигания. Мы с Романовым рядили-гадали, кому быть исполнителем. Роль палача выпала ему… И он всё сделал как надо. Ты выпуталась. Но… кажется, он перегнул. Переборщил. Ты слишком эмоционально отреагировала. Хотя…
Он вздохнул.
– Зато теперь ты – как стёклышко. И мы тоже. Мы своими смертями от фатума откупились, а ты – мученичеством.
Марья сидела подавленная, но уже без прежней тяжести.
– Так я вам теперь должна в ножки поклониться?
– Не надо, милая. Но и сердиться не стоит. Мы действовали по рекомендации небесного иерарха, твоего любимца, кстати. Он согласился не разлучать нашу троицу. И уговорил Хроноса закрыть глаза на то, что мы немного… ускорили события. Нас не разлучили, не разбросали, а – так и быть – сочли уникальным опытом. Хотя и не для массового применения.
Марья вздохнула. Потеплела душой настолько, чтобы чмокнуть Андрея в лоб. Бросила с лёгкой улыбкой:
– Проехали и забыли!
Она снова нырнула под одеяло, уютно повозилась там и затихла. Уснула.
Андрей почесал затылок и отправился по делам, которых у него накопилось выше крыши.
Перед уходом робко заглянул к ней. Марья лежала поперёк кровати, разбросав руки-ноги. Услышав его шаги, спряталась под одеяло. Он кивнул и ушёл.
– Солнышко, ты совсем закрылась. Пусти меня в свои думы, – не выдержал он, когда явился после работы и застал её в утренней позе и с нетронутой едой на прикроватной тумбе. Марья пошевелилась, зевнула в ладонь и лениво пробурчала:
– Знаешь, ещё в подвале я начала получать знания о механике транслокации человеческого сознания на обжитые экзопланеты. Видеть схемы нуль-переходов через эйнштейновские мосты. Меня водили по мирам – и повсюду я находила твои следы. Пусть даже фантомные резонансы в квантовом поле, едва уловимые отпечатки… но они были. Твои сигнатуры мерцали, и мой страх улетучивался.
Андрей усмехнулся, и в глазах его вспыхнули блики чужого света:
– Я делал это для тебя. Чтобы ты не чувствовала себя одинокой и не теряла нить. Кто был твоим оператором?
– Зуши приставил ко мне Даэля. Эти миры… они уже ждут нас. Нам предстоит их освоить… Но рас, подобных нам – носителей души и духа, – во вселенной нет. Мы уникальны.
– Да, ни одна цивилизация не несёт в себе двойного кода – материи и духа. Мы – аномалия. Все остальные содержат зародышевые начатки, вернее, вместилища для духа, но они пусты. Нам предстоит распечатать их и впустить туда божественность.
– А мы не тормозим с подготовкой к полётам?
– Не стоит переживать, милая. Я уже поручил целому конклаву учёных начать с основ: разработать теорию пространственно-временных переходов. Естественно, не на примитивных звездолётах.
Он поморщился.
– Композитно-алюминиевые саркофаги– слишком дороги, ненадёжны и архаичны. Межгалактические перемещения будут происходить через тонкие механизмы. Нам нужны биоквантовые капсулы с плазменными экранами, пронизывающие реальность через стабильные кротовины. Через искривлённые туннели, которые можно… настраивать и удерживать горловину червоточины открытой. И не просто прыгать через пространство – а разворачивать его, как ткань.
– А слипание пространства-времени мы что, оставим только для личного пользования?
– Именно. Перед тем, как запустить очередную экспедицию, нам с тобой придётся смотаться на планету для сбора первичных разведданных и картинки для визуализации. Именно эти данные в тебя сейчас и закачивают. Скажи, Марь, тебе это действительно интересно?
– Очень. Полный объём мне не охватить, понятно. Рутина – не моё, но в ключевых моментах… смогу потом тебе подсказывать. Интуитивно. Почувствую, где рвётся матрица перехода. Смогу посоветовать, как избежать коллапса. Нас ведь с тобой, Андрей, как водится, пошлют первыми... А знаешь, – она села и сцепила руки над головой, – я уже даже термин придумала для землян... ну, которые отправятся обоживать мироздание.
– Дай угадаю. Светоносцы?
– Ну-у...
– Обожичи?
– Вселенсеры? Пресущие? Одухотворы?
– Не притворяйся, ты прекрасно прочитал.
– Духолёты?
– Да.
– Зачётно! Откроем Академию духолётов. Или духолётчиков? А, ладно, народ разберётся.
Как Марья весну проспала
С тех пор она словно впала в спячку и не выходила из душного кокона сонливости. Облюбовала дальнюю гостевую в царских покоях, завалилась в пуховики и спала, как медведица в берлоге. Андрей тихо приходил с подносами, но чаще уносил еду нетронутой – будить не решался, боялся разбить хрустальный её сон.
Изредка она просыпалась сама: брела на кухню, машинально закидывала в себя что-то съедобное, пила воду кружками, наскоро окатывалась водой в душе и снова ныряла в пучину сна.
Так прошли последние зимние метели и первые весенние ручьи. Пока однажды майское солнце не просочилось сквозь ресницы – и Марья вдруг поняла, что выспалась. Жизнь вернулась к ней, как прилив: медленно, но неотвратимо.
Зеркало встретило её изумлённым молчанием: "Ну и лахудра!" Она вымылась до скрипа, распутала и расчесала волосы, сбитые в войлок, заплела косы, натянула платье и вышла в сад.
Ноги подкашивались, забыв, как ходить. Каждый шаг отзывался болью, но воздух, пропитанный сиренью и молодой листвой, перевешивал дискомфорт. Попытка взлететь провалилась: конечности оказались слабыми, как у только что вылупившегося журавлёнка.
Пуанты, книги, станки и рога
Она села на дорожку и заплакала. Услышала сзади шорох, быстрые шаги. Чьи-то руки подхватили её.
– Романов!
– Я!
Он донёс её до беседки и с ловкостью няньки одной рукой развернул плед, другой под голову подсунул подушку.
– Нельзя с непривычки так рвать жилы! – проворчал он, как заботливый фельдшер. – Тебе бы массаж, гимнастику... Совсем тебя царь забросил, как старый велосипед.
Он отвернул край пледа, укрывавшего её, и начал разминать пальцы ног. Каждую клеточку завёл. Тёплые его пальцы оживили сначала ступни, потом икры, включив забытые механизмы тела.
– Ножки теперь слушаются?
– Да...
То же самое проделал с руками. Боль отступила, как прилив.
– Спасибо. Теперь дойду.
– Провожу.
Шли медленно, как по тонкому льду.
– Из тебя вышел бы первоклассный массажист, – бросила Марья, чтобы хоть комплиментом отдариться за радость движения.
– Во мне талантов – как ромашек в поле! – добродушно рассмеялся он. – Так и прут! Был бы и каменщиком знатным, и столяром, и плотником, и токарем. И садоводом. И хлеборобом. И печником. И поваром. Любую работу делал бы на совесть.
– А я мечтала о пуантах. О библиотечной тишине, – вздохнула она. – Или о детсадовских малышах, чтобы липли к юбке, как репейник. Вот мой диапазон: дети, книги и полёты в пируэтах.
– А меня манил огонь домен, тянуло к металлу, – оживился Романов. – На отцовских заводах сталевары были как Прометеи – красные от зарева, могучие. Батя брал меня с собой на проходку по цехам, и я всё норовил к станкам прильнуть. Рабочие хозяйскому барчуку всё досконально объясняли, и я всему научился, как священным текстам. И технике безопасности, и горячему и холодному прокату, и формовке, и обточке. Меня тянуло в тот мир.
– А моя балетная педагогша Бромберг сказала бабушке: "Если Марья станет балериной и будет принята в театр, на спектаклях можно поставить крест. Все билеты будет скупать мужичьё, чтобы пялиться на её аппетитные формы. Оно вам надо?" И бабушка решила переделать меня в швею. Накупила отрезов, зингеровскую машинку свою отдала. И я давай портняжничать, кукле платья нашивать. Мне так нравился хрустящий звук разрезаемой ткани.
– А я ещё оленей хотел пасти! – вспыхнул он. – Однажды ездил с батей на севера, там месторождение какое-то обсуждалось, и нам показали с вертолёта оленей. Море рогатых. Они шарахнулись от вертолёта и – в рассыпную! Но две собаки их мигом в исходняк вернули. Пока отец с пастухами разговаривал, я бродил между оленями. Смотрел им в глаза. Такие умные, кроткие, девчоночьи, с ресницами. Только у вожака был бешеный глаз! Он так недобро на меня зыркал. Но я его успокоил. Сказал, что не собираюсь отбивать у него самок.
Марья рассмеялась, и этот звук прозвенел, как первый майский дождь по оконному стеклу.
– А не попить ли нам чаю? – предложил он, словно протянул оливковую ветвь мира.
– Попить! – откликнулась она с такой готовностью, будто это было самое гениальное предложение века.
– Заодно сделаем ревизию царскому холодильнику!
Как фартук примирил бывших
Романов с важностью шеф-повара повёл её в столовую, усадил с церемониальностью, достойной коронации, и вскоре устроил на столе пиршество, как для Золушки после натягивания туфельки.
Она съехидничала:
– Романов, а тебе идёт фартук.
– Мне всё идёт, Марья, – парировал он, ловко орудуя чайником. – Особенно ты была мне к лицу в качестве моей жены.
Чай лился в чашки золотистой рекой, хлеб покорно поддавался маслу и варенью.
– Почему у тебя всё так лихо спорится, Романов?
– Потому что руки откуда надо растут. Я же классический рукастый русский мужик. Универсальный солдат быта.
– И блоху подковать сможешь?
– Не упражнялся. Но загорись у меня такая амбиция – почему нет? Только где нонче найти тех самых англичан, ради которых Левша так изощрился? Он-то британцев посрамить хотел, а мне кого в позор вгонять?
Марья с аппетитом, достойным медвежонка после спячки, уплетала завтрак, но вдруг задумалась:
– А всё-таки... чем я обязана твоему внезапному визиту?
– Чувству вины.
– Огнев уже растолковал, что ты действовал из лучших побуждений.
– Солнце моё, да ты и без объяснений всех оправдываешь! Даже тех, кто тебя калёным железом выжигает.
– Ты ни при чём. Я сама на свою гордыню напоролась. Ты же не морил меня голодом, я сама от еды отворачивалась. Но хватит о грустном!
Он наклонился, взялся за сиденье её стула и пододвинул ближе к себе. И от мгновенной близости родного лица на неё тут же напала истома.
– Марья, на оставшиеся четыре года я твой законный супруг. Хочу выхаживать тебя, пока совсем не окрепнешь. В "Берёзах" мне будет сподручнее. Обещаю: без твоего согласия никаких вольностей.
– Как же так? Мы же именно за эту чехарду со сменой бракосочетаний расплатились.
– Бог милостив, Марья. Он же не бухгалтер с несгибаемыми правилами. Увидел, что нами движет не похоть, что мы с Огневым искренне любим тебя, а ты – нас обоих. Что мы каждый раз узакониваем отношения по всем правилам. Нигде во вселенной такого не позволят, только на нашей грешной земле.
– Свят... – её глаза вдруг стали колючими, – а как же твои слова, что я мизинца не стою твоих женщин?
Он смутился. Потёр переносицу, огляделся по сторонам, словно ища у стен поддержку.
– Это и было то, что позже Огнев охарактеризовал словом "перебор". Мы с ним согласовали этот момент, но он оказался для тебя убийственным. Ты ведь в глубине души надеялась, что я твой и только твой. А тут – бабах! – и все твои замки рухнули. Вот ты и решила умереть. А на самом-то деле... У меня как не было других женщин, так и нет! Одна только ты – моя. Ну и Андрея попеременно.
Как два упрямца снова нашли друг друга
Марья собиралась поспорить, но Романов уже перехитрил её – подхватил на руки, усадил к себе на колени и запечатал её губы поцелуем, горячим, как доменная печь. Дискутировать после этого уж точно не хотелось.
– Возвращаю своё сокровище в наши "Березы!" – провозгласил он с торжеством победителя. – Роботы уже по тебе соскучились, пыль протирают вхолостую.
Там, в спальне, он размял её, как тесто для праздничного пирога – массаж от макушки до пяток, после которого кровь запела в жилах обоих. А потом... Потом был ещё один «массаж», куда более страстный, после которого все обиды растаяли, как снег под мартовским солнцем.
И они плавно вернулись в привычную фазу супружеских отношений.
– Свят, – начала Марья, уткнувшись носом в его плечо, – я столько глупостей тебе наговорила… Что разлюбила, что не вернусь… Ты ж не поверил?
Он рассмеялся, и смех его прозвучал, как весенний ручей.
– Ни на секунду! Чем громче ты кричишь, что охладела ко мне, тем железобетоннее я уверен, что ты влюблена в меня до потери пульса и никогда не разлюбишь.
– Блин, это так заметно?
– А ты думаешь, почему Огнев до сих пор меня не «убрал»? У него же теперь вся власть над земным миром! А потому что понимает: если меня не станет, то и тебя не станет. А без тебя и ему жить незачем. Вот в такой жёсткой сцепке мы и крутимся. Я люблю тебя, ты любишь меня, а он любит тебя.
– Я ведь и его люблю…
– Уже не ревную.
– Я… тоже, – неуверенно вякнула Марья.
– Ага, конечно! Хотя прогресс есть – ты больше не ревнуешь меня к каждой скамейке в парке, и это уже победа. Теперь ты любишь меня свободным, а не как свою собственность. Преодолела инстинкт хозяйки. И именно поэтому я никогда от тебя не уйду. Чем больше свободы, тем сильнее тянет к штучке, которой ты привязала меня к себе.
– Романов!! – строго глянула она на него.
– Я имел в виду твоё сердечко. А ты что, испорченная, подумала? Ты, голубушка, привязана ко мне органически, всей своей утробой. Мы две половинки. А что касается Андрея, то ты любишь его любовь к тебе. Ну льстит тебе, что мужик немыслимой красоты и могущества боготворит тебя. Ну и вы оба слеплены из растительного сырья и у вас общее небесное прошлое. Вы пришельцы, попавшие к туземцам, и держитесь друг друга.
Марья прижалась к нему, словно к единственному источнику тепла в стужу.
– Свят, я не жалею ни об одной минуте, прожитой в мире, где есть ты. Все страдания пошли мне на пользу. Кажется, я очистила не только себя, но и весь свой род. А без тебя ничего бы не вышло. Ты ловко управлял «стиральной машиной» для моей души.
Он улыбнулся, глаза блеснули.
– А мной управляла высшая сила. Слава Богу, ты всегда реагировала мудро, любимушка.
– Ты хоть чуть-чуть жалел меня?
– Всегда. Я страдал вместе с тобой и даже больше.
– Получается, все люди на земле друг другу – и палачи и жертвы? Явные и скрытые? Сталкиваются, стачивают друг другу шипы и колючки. А боль, выходит, – лучшая подруга любви?
– Как-то так. Препятствия и боль делают нас сильнее. Муки очищают до кристальной чистоты. Если брать высший пример – Христос в Гефсиманском саду попросил Отца пронести мимо чашу страданий… но это был лишь миг слабости. А у нас эти «миги» растягиваются на годы.
– Мы нахлебались бочками сороковыми.
– Мы-то – за дело. А Он – безвинно, но показательно. Именно этим и изменил мир, растряс его до основания.
– Романов, – тихо спросила Марья, – так мы с тобой помирились?
– Даже не знаю, – драматично закатил он глаза к потолку.
Подушка полетела в него со свистом. Он ловко поймал её, отшвырнул в сторону и с криком «Ах ты ж коварница!» повалил Марью на диван.
Она немедленно подняла руки: "Да сдаюсь я!"
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская