В тот вторник пришла Алина.
Я ее знаю лет десять, с тех пор, как она, еще студентка, забежала сделать укладку перед свиданием. У нее были невероятные волосы. Густые, тяжелые, цвета темного меда. Она их холила и лелеяла, и я всегда подравнивала кончики буквально на миллиметр, боясь нарушить это великолепие. Ее волосы были ее гордостью, ее силой.
А в тот вторник она села в кресло, и я ее не узнала. Лицо серое, под глазами тени, как от ушибов. Губы сжаты в тонкую белую нитку. Она не смотрела на меня, только в пол.
Все началось с Антона. Хороший парень, архитектор. Надежный, спокойный, смотрел на нее так, будто она - единственный продуманный и совершенный проект в его жизни. У Алины за плечами был недолгий студенческий брак, который рассыпался без шума и пыли, оставив ей сына Кирюшку и трезвое понимание, что сказок не бывает. С Антоном она впервые за долгое время поверила, что бывает «хорошо и надолго».
Проблема была одна. Звали ее Светлана Борисовна. Мама Антона.
Бывшая директриса гимназии, женщина-монолит. С прямой, как линейка, спиной, идеальной укладкой и взглядом, который просвечивал насквозь и сразу ставил «двойку» за поведение. Ее квартира в сталинке блестела стерильной чистотой, каждая салфеточка лежала под нужным углом, а воздух пах полиролью и неодобрением.
Светлана Борисовна считала Алину ошибкой. «Женщина с прошлым», «с прицепом» - этих слов она не говорила вслух, но они висели в воздухе каждый раз, когда Алина переступала порог ее идеальной квартиры. Она улыбалась ледяной улыбкой и называла сына исключительно «Антоша», превращая тридцатилетнего мужчину в нашкодившего пятиклассника.
- Он у меня мальчик ранимый, Алина, - говорила она, разливая чай по фарфоровым чашкам с трещинкой на ручке у одной из них. Эту чашку она всегда ставила перед Алиной. - Ему нужна опора, а не дополнительная ноша. Вы же понимаете.
Антон разрывался. Он любил Алину, обожал Кирюшку, но против матери пойти не мог. Она вырастила его одна, вложила в него все. Он был ее главным и единственным проектом. Алина видела его мучения и однажды вечером, не выдержав, сказала: «Давай закончим. Я не хочу быть причиной твоей войны с матерью».
И тогда он совершил ошибку. Роковую ошибку, рожденную из любви и трусости.
- Нет, - сказал он, сжимая ее руки. - Я все решил. Я поговорю с ней.
На следующий день он пришел к Алине бледный, но с каким-то лихорадочным блеском в глазах.
- Она согласна. Она хочет с тобой познакомиться поближе. Пригласила нас завтра на чай. Вдвоем. Без Кирюши.
Алина не поверила своему счастью. Она порхала по квартире, выбирала платье, пекла свой фирменный яблочный пирог. Вечером, укладывая сына спать, она шепнула Антону: «Как тебе удалось? Что ты ей сказал?»
Он отвел глаза.
- Я просто… нашел правильные слова. Сказал, что ты - моя судьба. И что… - он замялся, - что у нас скоро будет свой ребенок.
У Алины похолодело внутри.
- Что? Антон, зачем?
- Тихо, - зашипел он. - Она всегда мечтала о внуках. От меня. Я думал, это ее смягчит. Мы потом что-нибудь придумаем. Скажем, что не получилось, сорвалось… Главное - выиграть время. Чтобы она к тебе привыкла.
Она смотрела на него, и в ее душе боролись страх и надежда. Страх перед этой ложью был липким, но надежда на тихое семейное счастье победила. Она кивнула. Она стала его соучастницей.
Тот вечер в квартире Светланы Борисовны был странным. Она впервые не просто улыбалась, а сияла. Суетилась, нахваливала Алинкин пирог, расспрашивала про работу.
- Ну, раз уж такое дело, - говорила она, подливая в чашку Алины ароматный чай с жасмином, - надо налаживать мосты. Семья - это главное. Я так рада за тебя, Антоша. Наконец-то и на твоей улице будет праздник.
Чай был горьковатым. «Наверное, жасмин такой крепкий», - подумала Алина. Она чувствовала себя неловко, как самозванка, но улыбка будущей свекрови убаюкивала тревогу.
Через час ей стало дурно. Закружилась голова, живот скрутило резкой, режущей болью. Антон подхватил ее, побледневшую, и они поехали домой. А ночью начался ад. Боль была такая, что она теряла сознание. Скорая, больница, капельницы. Врачи ничего не понимали. Анализы, УЗИ… А потом пришел пожилой седой доктор и посмотрел на нее с тяжелым сочувствием.
- Алина Викторовна, скажите честно, вы принимали какие-то препараты? В вашей крови следы сильного средства, которое используют для… прерывания. В большой дозировке. Оно вызвало внутреннее кровотечение. Еще немного, и мы бы вас не спасли.
Мир поплыл. Препарат… Прерывание… Горький чай… Ледяная улыбка… «Семья - это главное»…
Все сложилось в одну страшную, уродливую картину. Она лежала и смотрела в белый потолок больничной палаты, и ее трясло не от слабости, а от ужаса. Эта женщина пыталась убить ее ребенка. Несуществующего ребенка. Она готова была пойти на это, лишь бы избавиться от Алины.
А потом пришел Антон. Он уже все знал. Как-то нашел дома у матери упаковку от таблеток, проверил в интернете. Он сидел на краешке ее кровати, держал ее холодную руку и плакал. Не как мужчина - как тот самый «Антоша», которого поймали на вранье.
- Прости меня, - шептал он. - Я не думал… Я хотел как лучше… Я сейчас же соберу вещи и уйду от нее навсегда. Мы будем вместе, слышишь? Я тебя защищу.
И вот в этот момент Алина сломалась окончательно. Не тогда, в квартире с запахом полироли. Не в машине скорой. А сейчас.
Потому что она вдруг с оглушительной ясностью поняла, что защищать ее уже не от кого. Главный удар был нанесен не Светланой Борисовной. Та была врагом. И она нанесла удар, как враг, - в спину, подло, ядом в чае. Это было по-своему честно.
Самый страшный удар нанес он. Ее любящий, заботливый Антон. Который своей «спасительной» ложью сам подставил ее под этот нож. Он не защитил ее. Он использовал ее как живой щит в своей войне с матерью.
Последняя медовая прядь упала на пол. В зеркале на меня смотрела незнакомая женщина с колючим ежиком волос и старыми, как мир, глазами. Она была похожа на солдата, вернувшегося с войны, которую проиграли все.
- Они живут вместе, - тихо сказала она, глядя на свое новое лицо. - Сняли квартиру. Он заботится обо мне, носит апельсины, говорит, что любит. А я… я смотрю на него и не могу.
Не могу забыть.
Я молча убирала волосы с ее плеч.
- Забыть то, что сделала его мать? - осторожно спросила я.
Алина медленно покачала головой, и в ее глазах в зеркале блеснули две запоздалые слезы.
- Нет, Ксюш. Ее яд - это было просто. Она ненавидела меня, и это было понятно. Это страшно, но это честно.
Она сделала паузу, и тишина в моей маленькой парикмахерской стала оглушительной.
- Страшнее всего была его ложь. Он ведь должен был меня беречь. А он бросил меня на амбразуру, чтобы самому не попасть под пули.
Она встала, расплатилась и ушла, не оглянувшись. А я еще долго смотрела на ее срезанные волосы на полу. Они лежали там, как свидетельство чего-то безвозвратно утерянного. Не любви. Не будущего. А веры. Веры в то, что тебя защитят.
И вот скажите мне, что на самом деле страшнее и что тяжелее нести в душе до конца дней: открытую ненависть врага или «спасительную» ложь того, кто клялся в любви?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!