Дома в моём детстве была пара тысяч книг. Живых, в переплёте, с обложками, с рисунками снаружи и смыслом внутри. У каждой свой, даже если совсем бессмысленный — он всё равно там есть, только он для другого "вас", из прошлого, будущего, или может даже из параллельного мира.
Книги стояли в советской "стенке" — во всех её нишах, полочках и закутках. Книг было так много, что они стояли в два ряда — спереди красивыми обложками к тебе, от Шекспира до Карамзина, внутри литература в мягкой обложке попроще, практически бульварная литература; ещё сверху лежали книги, что могли поместиться в узкое пространство между рядом книг и следующей полкой.
Когда я был маленький, я просил почитать мне, и папа точно что-то читал — но в основном это делала мама. Когда я подрос и мог читать самостоятельно папа уже не вёлся на "ну пожа-а-а-алуйста, ну па-а-а-ап", нет — но он начал приносить мне книги, чтобы я читал их сам.
Книги в те годы нельзя было пойти и купить в магазине, заказать в интернете или скачать на смартфон, да ещё и в аудиорежиме. Книги надо было покупать через Всесоюзное добровольное общество любителей книги (ВОК), или общество книголюбов и бог знает как ещё, сдавая макулатуру и получая взамен талончики, по которым можно было приобрести заветную свежую книжицу, а вдовесок ещё парочку второсортной бумаги с буквами, складывающимися в третьесортное чтиво.
Но папа старался, таскал бумагу в путешествие туда и обратно, покупал литературу и, разумеется, читал. И клал книги мне на стол, а я уж сам порывался открыть их и погрузиться в таинственный и неизведанный мир с новой главы. Тарзан по микротомикам делался мной за день, не больше — одна из самых заветных и ожидаемых серий, что я когда-либо открывал, но сейчас даже и не взгляну. Капитан Блад из под руки Сабатини сражался за моё внимание с морскими офицерами Капитана Марриета. Буссенар или Жаколио? Купер или Май?
26 томов Эмиля Золя из 60-х, 27 Диккенса 50-х годов — явно от деда — пара десятков томов Пикуля и столько же Кристи, десяток томов Достоевского и Маяковского, все они делали видеть по ту сторону букв кого-то постарше.
Выбор был велик, но желание всё поглотить росло во мне непрерывно, чем больше я читал, тем больше я хотел читать ещё. Сам. Папа для чтения был не нужен — нет, неправда. Он был очень-очень нужен, ведь именно он снабжал меня КНИГАМИ, смыслами, мечтами и воображением, которые могут родиться в голове ребёнка благодаря авторам, издателям, букинистам и таким папам. Отец точно знал, что делал, мало научить слушать — надо научить читать.
Нет, не так. Надо научить любить читать. И думать.
А ещё отец привил мне любовь к истории. История ведь тоже есть та, что записана. Я уже тогда начинал понимать, что ПИСА́ТЬ могут не все, и не все могут создавать нечто стоящее, достойное потомков, ведь почти все мы что-то пишем, но что? Слова? Или смыслы? Я возвратился как-то из Дмитрова и показал отцу фотографии, он оживился при виде памятника деду с большой бородой — Кропоткин! — и я послушал лекцию про писателя князя-анархиста, которого ценил Ленин.
Но тут всё понятно, два высших советских образования, среди которых технический ВУЗ и Университет марксизма-ленинизма при Ленинградском горкоме КПСС... И нет, это не только пропаганда — как лучшие монастыри средневековой Европы УМЛ приобщал людей к философии, искусству и культуре, пусть и в своей форме. Ведь АльмаМатер не учит жизни, она учит учиться и впитывать знания, познавать мир и структурировать неопределённости.
Этому и учил меня отец, ему не надо было вставать на трибуну и вещать с неё, нет — достаточно было положить книгу на стол.
Я вырос. Домашняя библиотеке отца тоже выросла, теперь тут кажется уже три, а не две тысячи книг. Добавилось красивых переплётов и новых авторов, а также проверенных временем классиков и разжигателей смут. Отец читал, читал и читал. Я тоже читал. Современный мир убивает тягу к чтению, это заметно не только на зумерах, что требуют видео-тьюториал и краткий смысл книги — ибо читать долго, сложно и больно — но и на вполне взрослых. Зачем читать, если есть фильмы? Зачем размышлять, если в новостях всё расскажут и укажут, что "убийца — дворецкий", а Ютуб-блоггер даст вам полный разбор всего?...
А ещё я всё время хотел писать. Я и так писал каждый день, но всякие записки, пояснения, аналитику, описания и прочие инструкции, а я же хотел писать из жизни, про жизнь и для жизни. И начал, уже полтора года как пишу ежедневно, даже если мне плохо, на работе аврал, а в жизни ад. Каждая статья — история, что я рассказывал вслух и смотрел на реакцию, интересна ли? А чем интересна?
И да, пусть есть и канал со сборником рассказов, но я хочу, конечно, бо́льшего. А ещё я очень хотел это бо́льшее показать отцу и попросить его — Папа, почитай!
Уже несколько раз я собирался с духом взять и показать хотя бы эти разрозненные зарисовки самому требовательному читателю, моему отцу — но боялся. А вдруг скажет "Нет, не то!"? Вдруг найдёт ошибки и нестыковки, сурово посмотрит на меня и молвит — И этим ты предлагаешь заменить мне на вечер [выберите из списка]?
И я волновался и не показывал. Хотел сделать сразу достойно, чтобы папе не стыдно было за сына после фразы "Папа, почитай!". Но зря, ведь папа никому никогда не отказывал, и он бы точно нашёл что мне сказать, за что похвалить, а к чему направить, чтобы стало осмысленно. Но, увы, с этими проносящимися как молнии вспышками мыслей я стоял перед крестом над свеженасыпанной землёй, в которую пять минут назад я кинул первую горсть, и думал — Единственно, о чём я жалею, что не сказал это заветное для меня "возьми, папа, почитай...", но уже точно знаю, что откладывать на завтра книги нельзя.
Тем более нельзя откладывать на завтра развитие себя и своих детей, да и дарить радость родителям потом тоже может уже не получиться, а значит, надо действовать, даже если тебе плохо, ты устал или банально лень. Брать и делать. Такой пример давал мне отец, он брал и делал всё, что требовало этого, хотя те же девяностые были самыми страшными в семье, но он старался, и оставался при этом социалистом. Уволенный на пенсию он не смог сидеть и ничего не делать для общества, нет, он пошёл к детям в школу, пусть не инженером/технологом/начальником производств, как это было раньше, а лишь рабочим, но золотые руки, безграничная память и яркий мозг находили путь к сердцу каждого.
Все, кто подошёл ко мне, как один сказали, что нет в мире никого, кто мог бы сказать иное, кроме:
Олег Николаевич был очень отзывчивым, добрым человеком, человеком с огромным сердцем
Светлая память.