Глава 1, Книга V.
Дни после великого курултая были пьянящими, как молодое вино, и тревожными, как затишье перед бурей. Беи разъехались, оставив после себя в воздухе Бурсы густой аромат интриг, затаенной зависти и хрупких обещаний.
Осман-бей, еще вчера бывший лишь одним из многих, пусть и самым удачливым, теперь был признанным лидером союза.
Но он прекрасно понимал, что это зыбкое единство, рожденное перед лицом общей угрозы и скрепленное его хитростью, могло рассыпаться в любой момент.
Он сидел в тронном зале своего дворца, но чувствовал себя не победителем на троне, а канатоходцем, идущим над пропастью.
– Они разъехались, но их глаза остались здесь, – сказал Тургут-бей, стоявший рядом и глядя на карту Анатолии, где теперь были отмечены союзные земли. – Караманиды вернутся. Они не простили своего унижения. А другие беи… сегодня они союзники, а завтра, если мы покажем слабость, они превратятся в гиен, готовых вцепиться в горло раненому льву. Мы должны укрепить границы, мой Бей. Поставить гарнизоны. Готовиться к войне.
– Война будет, Тургут, – ответил Осман, не отрывая взгляда от карты. – Но следующую войну мы можем проиграть, даже не обнажив мечей.
В зал вошел Кёсе Михал. Его лицо, как всегда, было спокойным и рассудительным.
– Власть – это не только меч, Осман-бей, – сказал он, словно услышав их мысли. – Меч может завоевать город. Но он не может удержать союз. Власть – это символы, которые понятны всем: и друзьям, и врагам.
Народ должен видеть, что пришел новый правитель. Не просто первый среди равных. А Государь.
Вечером того же дня он говорил об этом со своими женами. Они сидели у очага в его личных покоях, и отблески пламени танцевали на их лицах. После всех пережитых бурь между Бала и Малхун установился хрупкий, но уважительный мир.
Они были слишком умны, чтобы продолжать открытую войну, понимая, что от их единства теперь зависит не только покой в семье, но и стабильность всего государства.
– Союз беев – это армия, мой Бей, – говорила Малхун, и в ее голосе звенела сталь. – Огромная армия. Мы должны использовать ее, пока она едина. Пока они еще помнят твою победу и боятся твоего гнева. Мы должны немедленно нанести удар по Византии, захватить новые крепости, взять новую добычу. Победа и золото – вот единственный клей, который может удержать этих волков вместе.
Она говорила как дочь степного правителя, для которой война была естественным состоянием мира.
Осман выслушал ее и посмотрел на Бала.
– Ты объединил их, Осман, – тихо сказала она, поднимая на него свои глубокие глаза. – Но ты объединил их тела, а не их души. Их сердца все еще полны гордыни и зависти. Союз, скрепленный страхом перед общим врагом, распадется, как только враг исчезнет или покажется слабым.
Ты должен скрепить его чем-то более прочным. Законом, который будет един для всех. Верой, которая будет выше племенных распрей. Справедливостью, которая покажет самому последнему пастуху, что его жизнь под твоей защитой значит не меньше, чем жизнь знатного бея.
Он смотрел на них, на свой меч и на свою душу, и понимал, что ему нужны оба их совета. Ему нужна была сила Малхун, чтобы враги его боялись. И ему нужна была мудрость Бала, чтобы друзья его любили и уважали.
На следующий день Осман отправился в скромный дом у мечети, где остановился шейх Эдебали. Он нашел своего наставника сидящим в саду, в тени старого платана.
Они долго говорили. Осман рассказал ему обо всем: о победах, о сомнениях, о бремени власти, которое казалось ему тяжелее всех гор Анатолии.
– Ты стоишь на пороге, сын мой, – сказал шейх, когда Осман закончил. – На пороге, за которым вождь племени умирает, а рождается Государь.
– Но как мне сделать этот шаг, отец? Как доказать всем, и врагам, и друзьям, что я не просто еще один удачливый завоеватель?
– Бей – это вождь племени, – ответил Эдебали. – Он правит по закону силы и традиции. А Султан – это тень Аллаха на земле. Он правит по закону справедливости. Его печать – это не просто знак власти. Это – обещание. Обещание защищать слабого и карать сильного, если тот несправедлив. Его монета – это не просто деньги. Это – гарантия честной торговли и процветания для его народа. Его закон – это не просто приказ. Это – невидимые стены, которые крепче каменных, ибо они построены в сердцах людей.
– Значит, мне нужна своя печать, – прошептал Осман.
– Тебе нужна не печать, Осман. Тебе нужно стать тем, чье слово и есть печать.
Вернувшись во дворец, Осман призвал к себе лучших каллиграфов и ювелиров Бурсы. Он заперся с ними на несколько дней. Когда он вышел, его лицо было светлым и решительным.
Через неделю, на первом заседании большого Дивана, куда съехались представители всех союзных беев, он явил им плод своих раздумий.
Он не стал произносить громких речей. Он просто приказал зачитать свой первый указ в качестве главы союза. И этот указ был не о войне.
Он был о мире. Об установлении единых и справедливых торговых пошлин для всех купцов на всей территории союза. О создании общих караван-сараев и охранных отрядов для защиты торговых путей. Это был указ о процветании.
Когда писец закончил читать, Осман взял в руки свиток. Затем его помощник поднес ему шкатулку. Осман открыл ее, и все присутствующие затаили дыхание. В шкатулке на алой шелковой подушке лежала она. Новая печать.
Она была вырезана из цельного изумруда, а ее серебряная рукоять была выполнена в виде тюльпана.
Осман взял печать, обмакнул ее в чернила и с силой прижал к теплому воску внизу свитка. Он поднял документ, показывая всем оттиск. На нем изящной арабской вязью было выведено: «Осман, сын Эртугрула, уповающий на Милость Всевышнего».
Это был тихий, почти беззвучный акт. Но его значение было громче любого грома. В этот миг, поставив свою личную печать на первый общегосударственный закон, он перестал быть просто беем, первым среди равных.
Он объявил себя Государем. Рождалась новая Империя.
Осман-бей поставил свою печать, объявив о рождении нового государства, основанного на законе. Но примут ли гордые тюркские беи власть этой печати?