С годами я научилась обходить зеркала стороной, будто бы в них поселилось что-то недружелюбное, пристальное… Но, честно, иногда я всё же украдкой пробиралась к зеркалу над комодом — чтобы примерить новую кофту, посмотреть, как лежит на шее платок, и вздыхала: “Ну что ты, Лена, куда тебе красное…?”
Мои руки, огрубевшие и чуть ссутулившиеся, помнили всё: от школьных тетрадей любимого шестого “А” до острого горя, когда не стало Саши — человека, с которым, казалось, можно было и в космос, и на картошку… Но и до картошки не доходило — теперь я больше сидела одна, складывала пазлы, занималась вязанием, иногда катая клубки прямо на коленях.
Галина звонила часто — и всегда оставляла после себя ощущение понедельника, бодрого ветра в окне.
— Лен, слышишь, брось скучать! Всемирная встреча выпускников, двадцать лет как школу закончили! Пришёл тебе мессенджер приглашение? — Смех у неё был звонкий, как звон бокалов.
— Мне… зачем? К ним — со своими “мудрыми морщинами”?..
— Мы все уже не “девочки” — чего ты стесняешься? Пойдём — повспоминаем, посмеёмся, может, даже коктейль выпьем. Видела бы ты себя со стороны — биография, а не женщина! Да ты у нас красотка!
Я отшучивалась. Но в грудной клетке переминалась тревога, почти забытая во взрослом возрасте… А вдруг там все щеголяют свежестью, молодой фигурой, ухоженными волосами? На фоне их подтянутых лиц я покажусь разве что… учительницей на пенсии.
Я — аккуратно-неуверенно — всё же согласилась. “Что мне терять?" — думала я накануне, перетряхивая платочки, перебирая душистые флаконы на трюмо. Оказалось — потерять можно только старые комплексы.
…В классном коридоре всё пахло перемешанными духами — нотки ландыша, сирени, гида по личным воспоминаниям. Когда заходишь в хорошо знакомое помещение, вдруг ловишь себя на том, что тридцать лет, оказывается, пролетают в одну паузу между вдохом и смехом…
Галя тащила меня под локоть — жизнерадостно, уверенно, как всегда, — а я вертела головой, высматривая знакомые лица. Все, казалось, ровесники… но у каждого свой почерк времени: кто-то осветлил волосы, кто-то надел модные очки, а кто — как я — не стал маскировать серебро и усталость.
— О, Лена, смотри, это ж Витька Соловьёв наш! И Людка Птичкина! А вот, вот, Леночка, не оборачивайся резко… тут Владимир! Помнишь?
Помню. Самая что ни на есть школьная любовь — ещё та, храбрая, когда от смущения закусываешь губу до слёз, а потом всю неделю перематываешь этот один-единственный взгляд в столовой. Владимир в юности был подтянутым, с человечьим юмором и какой-то спокойной, надёжной улыбкой. Сейчас он стоял чуть поодаль, сутулясь от привычки — но, глядя на лица одноклассников, вдруг сгладил спину и по-особому улыбнулся. Мне!
Я вздохнула, машинально дрогнув:
— Галя, зачем я сюда пришла? Посмотри, у меня и морщины здесь, и там, подбородок не тот, маникюр не такой…
— Лен, да слушай ты! Мужчины понятия не имеют, что в нас “неидеально”. Для них важно совсем другое, поверь.
Пока я собиралась с мыслями, Владимир уже шагнул ближе, назвался почти шёпотом:
— Добрый вечер, Елена…
Голос стал ниже, как-то бархатней, хотя за слова ещё пряталось старое, школьное смущение.
— Вот сюрприз… Не ожидал увидеть вас здесь, если честно. В вашем стиле держать себя особняком… Как вы? Чем жизнь занимаетесь?
Словно заново учусь говорить про себя.
— Преподаю, живу, вяжу. Книги читаю. Картошку сажаю — и радуюсь малому…
Разговор закрутился между нами, сначала неловко, как катушки ниток — а потом будто вдруг сказали нужные слова, улыбнулись и нашли тот самый общий язык, что был у нас когда-то. Гога, Люда, Соловьёв подшучивали рядом, перебрасываясь старыми прозвищами, а мне всё чудилось, что Владимир смотрит чуть иначе: мягко, с интересом.
— Елена, а вы ни капли не изменились… Только вот серебро в волосах — это просто чудо. Сегодня все так стараются выглядеть моложе, что разучились быть… собой. А у вас — так естественно, так по-настоящему…
Я чуть не поперхнулась чаем. Оказывается, мужчина может всерьёз считать это — серебро, “мягко-растрёпанную линию улыбки”, неидеальную фигуру — красивым? И его взгляд ни разу не скользнул с иронией по моим складочкам или пальцам, так часто прятавшимся в кулак от смущения.
— Владимир, вы когда-нибудь задумывались… Вот если бы женщины перестали бояться быть собой — может, мы бы сами жили смелее?
— Думаю, как раз за это мы вас любим, — отвечал тихо Владимир. — За искренность, за тепло, за простые морщины и укромные привычки. Это ведь и притягивает.
У меня в душе что-то полегчало… Как будто сотня клубков, спутанных временем, вдруг распуталась в одну ровную нить.
…Вечер катился своим чередом — за окнами темнело, под потолком в зале пучками висели воздушные шары, а среди столов всё чаще раздавался смех вперемешку со щемящей ноткой ностальгии. Мы медленно переходили от старых анекдотов к кипячёному разговору о жизни — кто к чему пришёл, кого что тревожит, кто чего боится, а кто и не боится ничего.
Шумно рассаживались за длинный стол — каждый со своей тарелкой воспоминаний. Где-то ближе к центру собрались женщины — тихие, но от этого не менее решительные. Я оказалась между Галей, с привычным озорным блеском в глазах, и Татьяной — которая всегда шутит про свою “пятидесятидвухлетнюю невыносимость”. Владимир напротив — и это почему-то всё ещё грело.
Официантка поднесла чайник — знакомый, пузатый, как из маминой кухни. Я вцепилась за тёплую кружку, чтобы скрыть дрожь — но вовсе не от холода:
— А помните, — оживилась Люда, — как мы с Ленкой на математике шпаргалки друг другу передавали? А потом учительница ловила нас за руку и делала вид, что ничего не видит. Говорила только: “Девочки, не мешайте друг другу быть честными…”
Смех. Лёгкая, почти невесомая зависть за плечом — к тем дням, когда “честность” ещё легко отпускалась и легко прощалась. Мы, женщины за пятьдесят, так часто стесняемся собственной простоты… Но вот в такие вечера вдруг понимаешь: простота — это не беда, а счастье. Ведь что нам теперь прятать? Смешные вставные зубы, лишние килограммы? Или вечную мечту о том, что когда-нибудь кто-то скажет, как в юности: “Ты хороша. Ты своя…”
Меня укутывает это волнение — родное, похожее на запах хлеба. Вижу: Галю снова тянет на откровенность:
— Лен, а если честно… Лучше бы встретилась ему раньше, да? Без этого багажа? Или наш возраст — подарок?
Я запнулась, но это был благодарный вопрос.
— Как по мне — только сейчас можно быть такой, какая есть. Не бояться задеть, остаться неидеальной, облажаться… Видно, что мы всё это прожили — и не зря. Теперь каждый взгляд — не оценка, а ласка.
С одной стороны, хочется ностальгировать — ах, если бы вернуть двадцать пять!
А с другой… Я бы не променяла сегодняшнюю уверенность (ту самую, изнутри, когда с морщинами и без “глянцевой улыбки”) на ни одну молодую нерешительность.
В этот момент Владимир поднялся, налил чаю мне и Гале. Осторожно коснулся пальцами моей ладони. В глазах — внимательность, забота. Не “увлечённость” юности, а человеческое, глубокое уважение:
— Знаете, я всегда вами восхищался, Елена. Тогда боялся сказать… Да и сейчас, если честно, этот страх не так уж исчез… А вам не страшно жить сейчас, по-настоящему?
Я вдруг почувствовала себя невероятно живой.
Такой, какая есть. Со всеми неидеальными чертами и той серебряной нитью, что связывает прошлое — и нынешнее.
— Нет, — ответила я и сама себе удивилась. — Сейчас не страшно. И даже радостно…
За окном проплывали фонари, а в зале смеялось время — в голос, без оглядки на возраст.
Вечер незаметно сдвинулся к ночи; за окнами шкворчали редкие машины, и в воздухе разлился тот самый уют, что бывает только по праздникам, когда никто никуда не спешит.
Я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы эта встреча заканчивалась. Мы стали говорить свободнее, доверчиво, словно сбросив с плеч многолетнее напряжение. Словно только сейчас заметили друг в друге не просто соседей по парте или коллег… а соглядатаев времени. Созвучные души.
Галя хитро прищурилась — так, что сразу стало понятно: сейчас будет что-то откровенное.
— А ведь все думали, что ты с Владимиром так и не общаешься… Да-да, не смотри на меня так! Он на тебя смотрит — как… Тридцать с лишним лет назад!
Татьяна встряла, не удержалась:
— Люди редко меняются, — многозначительно сказала она. — Иногда мы просто забываем, что внутри — те же девочки, которые прячут от мамы дневник под подушку.
Развесёлый хохот за столом. У кого-то блеснула слеза. Понимаете, бывает так — смех идёт от слёз, а слёзы от смеха, и ни к одному возрасту это не привязано. Всё растворяется в мгновении: наше прошлое и так называемая зрелость.
Я взглянула на Владимира. В его глазах — ни упрёка, ни укоризны. Только доброта. Хотелось бы сказать что-то особенное… но что? Столько лет, столько разговоров, встреч и разлук.
Я беру чашку с чаем, ловлю себя на том, что дрожу не от волнения — а от неожиданного, мощного притока жизни.
— Наверное, вы правы. Пятьдесят не отменяют чувств. Мне нравится, что здесь можно говорить как есть, — признаюсь я почти вполголоса.
— Главное — не бояться быть смешной, — подхватила Татьяна. — Когда мы позволили себе быть слегка нелепыми, вот тогда и наступает свобода…
Люда качает головой:
— А ведь раньше всё казалось важным! Кто как одет, кто что подумает… А теперь главное — кто рядом.
Официантка приносит тарелку печенья. Я вдруг чётко, почти физически чувствую: такие вечера невозможно повторить. И не потому, что время уходит. А потому что мы все — здесь и сейчас — решили быть честными. Простыми. Тёплыми.
Галя смотрит на меня с тем самым озорным блеском:
— Лен, а счастлива?
Я улыбаюсь. С опаской, искренне, немного растерянно от прямоты вопроса:
— Наверное, да. Не так, как в двадцать. Но, наверное, больше.
Владимир поднимает взгляд, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Переводит дыхание, тянется через стол за маленьким пряником.
— Значит, всё у нас впереди, — подытоживает он. — Я в этом почти уверен.
И все, кто слышал, смеются — не потому что смешно, а потому что вдруг становится очень легко, тепло и ясно.
А за окнами уже ночь. По улице тянет сыростью и каплями фонарей.
— Да, Леночка, — вдруг шепчет мне Люда и кладёт ладонь на мою руку, словно в детстве. — Главное, чтобы на сердце было спокойно… и чтобы самому себе хотелось возвращаться вечером домой.
Кто-то достаёт старую песню, записанную на телефоне: тоненький голос, на фоне смеха — наша юность плеснула через край.
Мы обмениваемся взглядами, будто каждый ищет в лице напротив что-то давно забытое, потаённое — свою надежду, свою неугасшую искринку.
Как странно: вечера такие короткие, а жизнь кажется долгой и только что начавшейся…
Я провожаю взглядом друзей, кто первым собирается уходить. На прощание — крепкие объятия, искренние слова, какие-то домашние советы — будто все встречаемся не в последний раз, а в преддверии ещё одного большого пути.
Выхожу на улицу. Холод обнимает за плечи. Нет, не пугает — бодрит, возвращает в реальность из волшебного оазиса встреч. Я захожу в подъезд, киваю соседке… Наверху — за дверью — светит лампа, пахнет сушёными яблоками, ждёт мой дом, разложенные на кресле вязальные спицы, которые я так и не закончила. И главное — чувство покоя.
Пока поднимаюсь по лестнице, внезапно понимаю: счастливые моменты происходят тогда, когда их ждёшь меньше всего. Когда в письменах прошлого вдруг открывается простая истина, неведомая двадцатилетним:
Всё, что осталось позади, теперь живёт в моём сердце — в каждом взгляде, в каждой встрече, во всех этих коротких, бесконечно важных вечерах.
*А ведь правда… Всё только начинается. И, наверно, это — и есть настоящее счастье.*
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить много интересного!
Ещё почитать: