Глава 9. А где браслет?
Оказалось, что в замке есть подвалы. Ну конечно, какой же замок без подвалов?
Симон явно не горел желанием рассказывать подробности. Но я и сама прямо сегодня не стремилась туда попасть. День выдался тяжёлый, я устала, и после того как мы разобрались с огром, я почувствовала, что всё — ножки гудят, глазки закрываются.
И когда я заявила, что на сегодня всё, то мне показалось, что не только Симон облегчённо вздохнул, но и Лео с Зентом.
И я наконец-то спросила у Симона по поводу большого зеркала.
— Как же нет-то — есть, — ответил управляющий и почему-то посмотрел на ульвов.
Когда в мою комнату внесли этого «монстра», то стало понятно, что никто, кроме ульвов, не смог бы перетащить эту громадину, «закованную» в тяжёлую литую бронзу, на которой в танце застыли диковинные существа на таком же литом, словно выточенным из камня, постаменте.
— Какая красота! — ахнула я, сначала даже не обратив внимания на своё отражение.
Марта, которая так никого ко мне и не подпускала из горничных, счастливо улыбнулась, глядя на меня, а ульвы смущённо склонили головы. И только тогда я поняла, как для всех это прозвучало.
И я вгляделась в своё отражение в зеркале. Это было, по сути, моё «первое знакомство» с новой собой.
«Ну, привет, Верόника», — улыбнулась я сама себе.
В зеркале отражалась полная миловидная блондинка в розовом.
«Да-а, — подумала я, — килограмм десять можно бы и сбросить, даже не для внешности — внешность у Верόники была симпатичная, а хотя бы для здоровья. Да и мышцы подтянуть не мешало бы, а то выносливость никакая. И розовую палитру надо срочно на что-то менять».
Марта выпроводила ульвов, а сама, продолжая довольно улыбаться, проговорила:
— Вот и славненько, так и надо к себе относиться, а то всё «я толстая, я некрасивая, он никогда меня не полюбит». Полюбит, вон вы какая у нас красавица! Ну пойдёмте, там воду уже принесли, сейчас нагреем.
— А как нагреем-то? — вырвалось у меня, и я вспомнила, что вода и вчера была тёплая.
Марта удивлённо на меня посмотрела:
— Как обычно, госпожа Верόника, горючим камнем и нагреем.
— Да, конечно, Марта, что-то я забегалась, устала сегодня, да и голова опять болит, — перевела я тему с опасного момента, хотя голова уже не болела, да и шишки не было.
Откуда у Верόники, насколько я понимаю, человеческой девушки, такая регенерация? Снова вопрос…
Но на всякий случай я сделала жест поклонения, и Марта снова успокоилась.
Мне ещё очень хотелось на себя посмотреть без розовых тряпок, но Марта напялила на меня огромную ночную сорочку и ушла только тогда, когда уложила меня в кровать, а перед уходом ещё и спросила, провокаторша:
— Госпожа, может, за булочкой послать и молочком?
И я чуть было не сказала «да», но вовремя остановилась, прям буквально закрыв рот рукой.
«Хватит с меня булочек на сегодня, — подумала я, — тем более, что завтра, если Жмых не сбежит, я снова не смогу устоять. Но с утра-то можно».
А ночью мне приснился сон, как будто я стала лёгкой-лёгкой, взлетела с кровати, подлетела к зеркалу. Поверхность зеркала отражала не мою спальню, а внутреннее убранство какого-то храма. Мне стало интересно, я потянулась и… влетела в зеркало и оказалась внутри.
Огромный зал в храме. Храм очень похож на высоченные европейские соборы, где чувствуешь себя мошкой по сравнению с величием здания. Но в отличие от земных собратьев, этот храм очень светлый. Откуда исходит свет, непонятно. И в храме много людей, которые смотрят на пару, стоящую посередине на возвышении.
Я тоже вижу эту пару. Девушка в белом, из множества развевающихся лепестков платье. Ни фигуру, ни голову не видно, потому что на голове девушки накинута плотная вуаль. Мужчина высокий, мощный, в тёмно-синем, обшитом чёрной с серебряной нитью камзоле. Светлые волосы, длинные, собранные в хвост тоже чёрной лентой с серебром, тонкая талия, длинные стройные ноги. Девушка едва достигает ему до плеча.
Мне очень интересно взглянуть на лицо мужчины, и неожиданно я оказываюсь перед ним. Сердце заходится — как же он красив! Высокий лоб, сильный подбородок, прямой взгляд синих глаз, чётко очерченные губы. Немного мрачное выражение лица только добавляет привлекательности.
Девушку по-прежнему не видно. Но перед парой стоит чаша. Чаша пуста. Мужчина что-то говорит, но я не слышу. Потом он снимает с шеи какой-то кулон, смотрит на него, на какой-то миг на его лице мелькает тень сожаления, но он прикасается к кулону губами и бросает его в чашу.
Девушка тоже что-то держит, потому что из летящих лепестков вдруг появляется рука в белой перчатке, сжатая в кулачок, повисает над чашей, и потом кулачок разжимается, и в чащу падает… небольшая детская игрушка.
Мужчина презрительно кривит губы, сразу теряя половину своей привлекательности.
Сначала ничего не происходит, и губы мужчины снова начинают сжиматься, обозначая горькие складки. Как вдруг над чашей появляется свет, сначала он напоминает густой и плотный туман, но постепенно становится всё ярче и ярче, и даже мне уже невозможно на него смотреть. Всё вспыхивает, как в центре настоящего взрыва, а когда туман рассеивается, то становится видно, что чаша пуста.
Я не слышу, но вижу, как в изумлении поднимаются брови мужчины, как стоящие вокруг начинают что-то оживлённо обсуждать. Мужчина поворачивается к девушке и двумя руками поднимает с её лица плотную вуаль. И я вижу, что это Верόника. Лицо у неё красное, глаза заплаканные, губы искусанные.
Кто-то подходит к возвышению и подносит подушечку, на которой лежат два браслета. Один браслет мужчина надевает Веронике, другой она пытается надеть ему, но с первого раза у неё не получается. Заметно, что девушка сильно волнуется, но этот гад ничего не делает для того, чтобы помочь ей. Наконец у неё получается защёлкнуть браслет.
Мужчина снова не сдерживает себя, морщится и делает вид, что целует, хотя на самом деле даже не прикасается к девушке. После чего он берёт её за руку, и они сходят с постамента.
Я проснулась утром, вспоминая сон. Он был настолько реалистичен, будто я действительно побывала на… свадьбе Верόники и графа Саварди.
«Бедная девочка, — подумала я, — ей было жарко под этой плотной вуалью и страшно, а этот гад граф ничего не сделал, чтобы ей помочь».
Внимательно посмотрела на свои руки, попыталась вспомнить, был ли на левой руке браслет, но не смогла.
Встала, подошла к зеркалу, провела рукой по бронзовой раме.
— А ты очень непростое зеркало, — сказала я, понимая, что вряд ли зеркало мне ответит.
Потом взгляд мой упал на шкатулку, с которой я приехала в замок. Открыла её, но там были только бумаги и несколько мешочков с деньгами. Браслета не было.
За дверью послышался чей-то спор, и спустя некоторое время постучали, и вошла Марта. Я сразу у неё и спросила, показывая руку:
— Марта, а где мой брачный браслет?
Марта испуганно на меня посмотрела и заплакала.
— Марта, ты что? Почему плачешь? — мне самой стало страшно, вдруг я какой-нибудь «ящик Пандоры»[1] своим вопросом про браслет приоткрыла.
— Да как же, госпожа Верόника, ведь именно из-за браслета этого вы и решили уехать. Разве ж вы не помните? — причитающим тоном стала говорить Марта.
— Не помню, Марта, помню только, как в храме мне его на руку надели. Расскажи мне.
Я присела на новый стул, на котором можно было сидеть, не опасаясь, что он развалится, и пригласила Марту занять место напротив.
— Да, как раз ваш муж и надел, — продόлжила женщина. — Специально приехал на завершение обряда, и вы поехали в храм, чтобы получить благословение богов, а то что же — месяц истекал, а вы всё девицей оставались, хоть и замужем.
Посмотрела на меня, улыбнулась, будто вспоминая:
— Ой, а какая церемония была красивая, сам король приезжал, а вы переживали очень, что в дар богам преподнести. А я вам сказала, что богам самое дорогое отдают, с чем сложнее всего расстаться. И вы приготовили вашу любимую игрушку, которая вам от мамки-то осталась. И боги забрали дары. Ваш батюшка так расчувствовался, прямо до слёз, говорит «значит правильно я всё сделал, если даже боги брак этот одобрили».
Марта достала платочек и приложила к глазам, а я вспомнила, что во сне видела, как Верόника бросила в чашу маленькую игрушку. Значит, и вправду я видела то, что произошло, но только не свадьбу, а завершение обряда, преподнесение даров богам.
И Марта продόлжила:
— А после брачной ночи вы сначала плакали, а потом…
Марта снова начала плакать, потому что голос у неё задрожал, как будто ей было больно вспоминать:
— А потом, сразу почти, может, через день муж-то ваш уехал. И в первый день вы не выходили из своих комнат, а потом всё же пошли на завтрак-то. А там сестра вашего мужа и спрашивает: «Верόника, а где же твой брачный браслет?» А вы сперва даже растерялись немного, но потом ответили, что оставили в комнате. А она так с ехидцей вам и говорит, — и Марта проговорила писклявым голосом, видимо, изображая голос сестры графа Саварди: — «Надень, иначе люди подумают, что ты нечистая была, и муж тебя наказал. Браслеты муж с жены снимает, если развестись хочет».
После чего Марта вздохнула, даже глаза на мгновение прикрыла и закончила:
— И мы с вами всё обыскали, везде лазили, а браслет-то так и не нашли. И вы тогда решили согласиться с тем, что лучше уехать в дальнее поместье, чтобы не получилось так, что вам придётся куда-нибудь на приём идти, а вы без браслета.
«Да уж, — подумала я, — всё интереснее и интереснее».
Посмотрела на руки, которые даже и не думала прикрывать. И решила, что пока надо быть осторожнее и подумать над сменой гардероба, учтя и этот момент.
Марта, которая не могла долго молчать, глядя на меня сказала:
— Вы меня простите, госпожа Вероника, а только я тогда говорила и ещё раз скажу, хотя вы меня не слушали. Думаю я, что это сестра вашего мужа всё подстроила, и браслет ваш точно у неё. Такая она неприятная, вечно нос задирала, а у самой-то все чулки драные были, когда вы только в дом мужа переехали. Уж я-то видела. Это уже потом они на ваши денежки со своей матушкой принарядились, и давай по приёмам шастать. А вас-то не брали, как же, не ровня вы им.
Я строго посмотрела на Марту. Та сразу же замолчала и быстро проговорила:
— Ой, простите глупую бабу, заговорилась, — и перескочила на другую тему: — Ой, да что же это я, там управляющий к вам пришёл, под дверью стоит.
Но Марта не могла просто так, у неё на всё было свое мнение:
— Совсем этот управляющий обнаглел. С утра уже топчется под дверью госпожи, которая ещё даже и не завтракала.
«Да, — в тон Марте подумала я, — и зарядку тоже не делала, хотя клятвенно себе пообещала вчера начать делать её каждое утро».
— Зови. Может, что-то срочное, — приказала я и подумала, что сегодня получила достаточно информации для размышлений. Теперь пора заняться делами, а с браслетом позже разберёмся.
Вместе с управляющим в комнату вошла служанка с подносом, на котором, похоже, стоял мой завтрак, и судя по ассортименту булочек, Жмых всё-таки не покинул замок.
Я с удовольствием схватила булочку и стала намазывать её ароматным джемом.
Управляющий пришёл со своим чёрным талмудом и с порога заявил, что денег нет, и начал мне рассказывать, что ему не с чего оплачивать заключённый мною контракт со Жмыхом. И вообще, если он заплатит Жмыху, но тогда ему будет нечем оплатить доставку продуктов. Потому что я ещё наняла личную охрану, а денег, кроме как от графа, ему взять неоткуда, а писать графу он не может, потому что тот уже присылал деньги.
У меня испортился аппетит. Булочка, щедро намазанная джемом, уже не вызывала желания её съесть, единственным желанием было запустить ею в рож… то есть в лицо занудного управляющего, в ведении которого было целое графство, а ему, видите ли, нечем оплачивать услуги повара.
«Ну держись, Симон, сейчас Ника Орлова научит тебя «Родину любить», — подумала я и набрала воздуха, чтобы высказать всё, что ему надо сделать и куда пойти.
[1] В древнегреческих мифах Пандора узнала от мужа, что в доме есть ларец, который ни в коем случае нельзя открывать. Если нарушить запрет, весь мир и его обитателей ждут неисчислимые беды. Когда Пандора открыла ларец, то на дне его, по воле Зевса, осталась только Надежда. В наше время стала крылатой фраза «Открыть ящик Пандоры», что означает сделать действие с необратимыми последствиями, которое нельзя отменить.
Спасибо за ваши лайки!