Телефон дрожал в руке Елены Ивановны. Голос сорвался до хрипоты:
— Юра! С карточки... тридцать тысяч! Как сквозь землю! Нет, не тратила! Вчера ночевал Саша. Ушел — я спала. Телефон мой... на полу у дивана валялся! Он! Перевел с моего же телефона! Вот ухарь-то! Любила же, ждала из армии, как доброго! Деньги сколько раз занимал — хоть бы копейку вернул! А теперь... Скажи ему, чтоб ноги его здесь не было! Больше не внук он мне!
Лена швырнула трубку, тяжело опускаясь на кухонный стул. В висках стучало. Взгляд наткнулся на самогонный аппарат — холодный, забытый с вечера на столе. «Для себя гнала», — оправдывалась она перед сестрой на Урале. Сейчас же мысль о перегоне вызывала тошноту.
Большие, чуть навыкате серые глаза заволокло слезами. Она смахнула их тыльной стороной ладони с грубой кожей, привычно достала сигарету. Эта привычка у неё была с юности. Затяжка — горькая, как и всё в последние годы. Мысли метались, как чайки за окном.
Из окна девятого этажа открывался вид на море. Зима в этом году обошла стороной, снега не видно. Волны, ленивые и бесцветные, накатывали на пологий берег беззвучно. Чайки копошились у песчаных дюн, их крики — пронзительные, как вопли потерпевших кораблекрушение — долетали сквозь стекло.
В памяти всплыло другое воровство. Старший внук, пасынок Юры... Тогда, двенадцатилетним, утащил все ее золото — солидное, моряцкое, годами собранное. Продал часовщику в будке промтоварного. Тот отбрехивался: «Я не я и хата не моя!» Дело пахло уголовным, покупка краденого у малолетки. Но Лена простила. Помогла даже, когда тот внук женился, внушительной суммой. Теперь у неё и бижутерии не осталось — пусто.
Она снова набрала сына, голос уже ровнее, но жестче:
— Приходи вечером. Обсудить надо.
Юрий явился после работы, грузный, усталый.
— Есть будешь? Рыба жареная есть. Цены-то на неё взлетели, будто не у моря живем!
— Не, мам, перехватил на работе. Жена ворчать будет, если дома не поем, — отмахнулся он, усаживаясь на диван. Его карие глаза, обычно лучистые, смотрели на мать с виноватой прямотой. — Не переживай, мам. Я тебе все верну.
— Да не в деньгах дело, Юра! — Елена резко встала, заходила по кухне. — Где мы его упустили? Ласковый же рос мальчик! Помнишь, как он ко мне бежал после школы, когда ты с Ириной, его матерью, разошелся? Плакал тут, на моем плече! Я ему твердила: отец любит, не бросит!
Юрий опустил голову, тяжело вздохнул:
— Не воспитали... Человеком не вырос. Я его из своего магазина выгнал — из кассы таскал.
— А где он теперь-то?
— У какой-то Анжелы ютится... Мам, возьму обратно. Куда ж деваться? Сын ведь... Чужие у нас не воруют, как говорится!-
Прошло два месяца. Звонок в дверь. На пороге — Саша. И не один. Из-за его плеча — голубоглазого, вытянувшегося в гиганта — выглядывала миниатюрная девчонка с оголенным, гладким животом и ярким, дешевым макияжем.
— Баб, поживем немного у тебя? — бойко начал внук. — Анжела от мужа сбежала, двух дочек- трехлеток ему оставила. Говорит, чтоб на спецоперацию не забрали. Нам крыша над головой нужна! Отчим из своей квартиры выгнал, ремонт затеял, потом квартирантов пустит.-
Елена Ивановна стояла на пороге своей двухкомнатной крепости. Взгляд ее, холодный и оценивающий, скользнул по внуку, задержался на размалеванной девушке с голым животом. Семьдесят лет. Тишина. Покой. Право на это она заработала.
— Нет, — сказала она четко, без колебаний. — Не пущу.
Дверь закрылась. За ней остался внук, его сомнительное будущее и предчувствие грядущих бед. Позже слухи донесли: Анжела оказалась невероятно плодовитой. Почти сразу родила Саше девочек- двойняшек, а меньше чем через год — еще одну дочь. Но это, как говорится, была уже совсем другая история.
***
Окончание завтра.