Тишина в их старой квартире теперь была другого рода. Не пугающей пустотой, а хрупким, оберегаемым покоем. Воздух пахло детским кремом, яблоками. Катя заваривала чай на кухне, прислушиваясь к голосам из комнаты.
— Мишка скучал! — раздался голосок Сашки. — Бабушка не любит мишек! Говорила, ты не придешь...
— Врала, — серьезно ответила Лиза.
Катя сжала кружку. Слова дочери жгли. Каждый день приходилось разматывать клубок страхов и лжи, вплетенный свекровью. Дверной звонок заставил вздрогнуть. Не Марина – та всегда писала. Сердце екнуло. Через глазок – Андрей. Бледный, с впалыми щеками, держал нового плюшевого медведя, как у Саши.
— Открой, Кать. Поговорить. Просто поговорить, — голос за дверью звучал устало.
Катя медленно открыла. Цепочка осталась застегнутой.
— Говори. Дети слышат.
Он помялся, протянул медведя через щель.
— Принес... Сашке. Я... я не знал, что мама... что она так... — Он не мог подобрать слова. — Про щипки. Про кашу. Я не видел...
— Не видел? Или не хотел видеть? — Катя не брала игрушку. — Ты слышал, что она им говорила про меня. Каждый день. И молчал. Или поддерживал. Это твой выбор, Андрей.
Он потупился.
— Она... она говорила, что так лучше. Для детей. Что ты не справишься. Что я слабый, не смогу один... — Он поднял глаза, в них мелькнуло что-то похожее на стыд. — Я запутался, Кать. Думал, она права. Теперь... теперь все рухнуло. Работа – шеф узнал про этот скандал, косо смотрит. Мама... она как бешеная. Обвиняет меня, что все испортил. Что я тебя пустил к детям. Дети... — его голос сорвался, — они меня боятся. Лиза не подходит.
Катя почувствовала неожиданную жалость, тут же задавленную волной гнева.
— Они боятся не тебя. Боятся, что ты снова отдашь их той женщине. Что их снова увезут в тот дом, где им врали, что мама их бросила. Где их щипали за отказ есть кашу с комками. Ты не защитил их, Андрей. Ни от матери, ни от страха. Теперь пожинаешь. Что тебе надо?
Он втянул воздух.
— Шанс. Один шанс. Давай попробуем... не для нас. Для них. Семейная терапия. Настоящая. Может... — Он умолк, увидев ее лицо.
— Семейная терапия? — Катя тихо рассмеялась. — Семья – это где защищают слабых. Где дети не дрожат при виде бабушки. Ты разрушил эту семью, Андрей. Своими руками. Помогал матери. Теперь ты для них – часть той боли. И это надолго. Возможно, навсегда. Уходи. И медведя забери. Сашке он не нужен.
Он замер, потом медленно опустил игрушку на пол.
— Как скажешь. Но я... я буду пытаться. Доказать им... — Он не закончил, повернулся и зашагал к лифту. Спина его сгорбилась, как у старика.
Через неделю. Детский сад.
Катя торопливо завязывала Сашке шарф. Лиза уже ждала у двери.
— Мам, смотри! — девочка указала пальцем на улицу. За стеклом, у забора сада, стояла Анна Леонидовна. В темном пальто, лицо скрыто воротником, но ненависть чувствовалась за сто метров.
Холодный комок страха сдавил горло Кати. Она резко распахнула дверь.
— Дети, зайдите к Марье Ивановне! Быстро! — Она вытолкнула их обратно в группу к воспитателю. Сама вышла на улицу, закрыв дверь за спиной.
— Чего пришли? — голос Кати звучал резко, громко. Привлечь внимание. Охранник у ворот насторожился.
Свекровь сделала шаг вперед. Глаза, как щелочки, злые.
— Мои внуки. Я имею право...
— Не имеете! — Катя перебила ее. — После того, что вы натворили? После ваших щипков и вранья? Подойдете к детям – вызову полицию. Сейчас же. Охранник уже смотрит.
— Врешь! — прошипела свекровь. — Ничего не докажешь! Дети малые, врать могут!
— А воспитатели? — Катя тоже сделала шаг вперед. — Они видели, в каком состоянии дети вернулись от вас. Видели их слезы. Слышали, что они рассказывали про «бабушку-злюку» и про щипки. Ваши соседи? Которые слышали ваши крики? Опека уже все записала. Подойдете – и вам, и вашему сыну будет хуже. Уходите. Сейчас.
Они стояли, измеряя друг друга взглядами. Ненависть свекрови была почти осязаемой. Но Катя не дрогнула. Она знала – любая слабина, любой страх дадут этой женщине шанс. Анна Леонидовна вдруг усмехнулась злобно, развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. Катя сжала кулаки от ярости. Борьба за детей не заканчивалась ни на секунду. Даже у ворот детского сада.
Вечер. Новая квартира.
Снимали «двушку» на окраине. Меньше, старее, зато бывшая свекровь не знала, где они живут. И без призраков прошлого. Лиза делала уроки за кухонным столом. Сашка клеил модель корабля, усердно высовывая язык. Катя резала овощи для супа. Телефон завибрировал – Марина.
— Кать, привет! Как вы? Бывший появлялся, уговаривал?
— Был. Пытался. Не вышло. А его мать сегодня у сада дежурила.
— Офигеть! Наглость! — возмутилась Марина. — Ну, ничего. Держи оборону. Кстати, насчет работы. Помнишь, я говорила про подругу в дизайн-студии? Им как раз нужен толковый проектировщик на частичную занятость. Можно удаленно! Гибкий график. Зарплата приличная. Тебе же нужно больше свободы для детей?
Катя замерла с ножом в руке. Работа. Новая работа. Возможность не зависеть только от алиментов, которые Андрей пока платил исправно (боясь, видимо, новых проблем). Возможность строить свое, независимое будущее.
— Да, — выдохнула она. — Это... это то, что надо. Спасибо, Марин. Реально спасибо.
— Пустяки! Завтра же свяжу. Ты справишься, Кать. Я верю. Ты уже столько пережила. Эта семейная перестройка... — Марина запнулась, подбирая слово.
— Не перестройка, — тихо сказала Катя, глядя на согнутые спины детей, на их сосредоточенные лица в свете настольной лампы. — Это новая жизнь. С нуля. С чистого листа. Иногда страшно. Но... оно того стоит.
Она положила трубку. Поставила кастрюлю на огонь. Аромат лука и моркови поплыл по кухне. Сашка поднял голову:
— Мам, пахнет вкусно! Как раньше!
Лиза улыбнулась, не отрываясь от тетради. Маленькая улыбка. Осторожная, как первый луч после долгой зимы. Катя подошла, обняла дочь за плечи, поцеловала в макушку. Потом погладила Сашкину стриженую головку.
— Скоро будет суп, — сказала она просто. — А потом – мультики. Хорошо?
— Хорошо! — хором ответили дети.
За окном темнело. Где-то там были свекровь с ее злобой, Андрей с его беспомощностью, прошлое с его болью. Но здесь, в этой тесной кухне, пахнущей домашним супом, было тихое, выстраданное настоящее. И в нем не было места для тех, кто однажды закрыл дверь перед матерью и украл у детей смех.