- Таньк, - Римма посмотрела на Таню подозрительно, - а с мехом-то не хватает! Вчера три пары сапог было. Одну нашла. Где еще две?! Вечером я их видала собственными глазами. Сама ж в сумку паковала. А щас - нет. Сперли? Глянь-ка, в той торбе. Нету? Вот - сперли! Говорила тебе: завязывай с отлучками!
Римма - невестка Любки, хозяйки товара. С ней Таня работает по очереди - через два дня. Таня знает - Римма за ней следит. И все-все докладывает свекрови. Римма похожа на ворону: круглые черные глазки и крупный нос. Резко кивает головой - будто клюет. Щурит глаз. А смеется хрипло - и Римма, и Любка много курят.
- Берите-берите, - каркает Римма на покупателей, - всех обуем и оденем! Женщины, посмотрите мужу ботиночки! Ваш размер, свиная кожа. Итальянское качество! Сносу не будет, сама какой год ношу. Две пары остались, берите, женщины!
“А чтоб вас дизентерия разобрала”, - сплевывала Римма, если женщины смотреть “ботиночки мужу” не желали.
Таня хлопает руками в толстых мужских рукавицах, приплясывает. Из киоска напротив про белые розы поет “Ласковый май” - там продают кассеты.
Тане хочется, чтобы этот день поскорее закончился. Чтобы Римма забрала товар - в четыре руки они быстро запихают сумки в ржавый микроавтобус.
К прилавку подходят женщина с девочкой. У женщины на пальто побитая молью норка. "Огрызок жизни" - так в газете "Козюхинский вестник" написал о себе один пенсионер. Вот как выглядит огрызок. А девчонка длинноногая, рыжая. Держит обкусанную молью мать за руку - как маленькая.
“Мам, - шепчет девчонка, - тут все совсем не то. Я высокие хочу. И чтобы шнурки. И подошва, мам! Она должна быть другая. А тут - тут же для теток сапоги. Я такое носить не собираюсь, пойдем дальше, Ленке дальше сапоги покупали, мам”.
Римма вынимает сумку с “молодежным”. Вытаскивает сапоги.
- А это, - сварливо каркает она девчонке, - что?! Вот и подошва тебе, вот и шнуровка! Примеряй давай. Подешевле отдам. Одна пара осталась. Больше таких не найдете. Итальянские.
Мать девчонки цепляется за “подешевле”. А девочка кривится, шепчет, дергает ее за рукав. “Не то, - говорит она, - это не то совсем! У Ленки другие, мам… Подошва должна быть толстая, так сейчас все носят…”.
Таня смотрит на девчонку. Вспоминает себя. Тоже никогда она не умела твердо сказать: не хочу, не нравится, уходим. И эта такая же. Шепчет матери, а сама примеряет неказистые опорки. Пыхтит, натягивает деревянный от мороза сапог на лапку. Балансирует.
Три года! Три года прошло с тех пор, как Таня уехала (в очередной раз!) из родимого Коняево. И вот - главное ее достижение. Рынок “Южный”. Синие тенты, растянутые по периметру. Столы, заваленные китайскими цветастыми куртками, белыми кроссовками, спортивными костюмами, картонными ботинками, нарядными блузами с полупрозрачным жабо - хит сезона. Хватай без примерки, будет велико - подошьешь.
Под тентами - краснолицые торговцы. Они приволокли товар и хотят его побыстрее реализовать населению. Продать - и вновь рвануть за товаром. Куй железо, пока горячо! Любка Сумкина сама торговать не хотела - ей было жалко времени. На рынок она поставила Римму. Но у Риммы на руках пьющий муж - Любкин сын и свой личный младенец. С таким хозяйством на рынке каждый день не постоишь - на Танину удачу.
Любка возит обувь. На рынок обувь она привозит в огромных сумках - и вываливает ее грудой на клеенку за прилавком. То, что Любка считает модным - выставляется на столе. Подошва тонкая, обувь пахнет резким, химическим. Покупать обувь у Любки чревато - и “дорогая”, и из кучи, разваливается одинаково быстро. “По полторы тыщи сапоги продавай, - указывала Любка, - ботинки - за тыщу. Если уходить станут - скинь пару сотен. Но не сразу. Поломайся. Еще и скажи - другие-то китайское прут. А у тебя - маде ин Италия. Вот, мол, почитайте. Свиная кожа прямиком от итальянских поросей”.
Таня так замерзла, что не чувствует ног. Ей хочется в тепло. На Тане две куртки, толстые рукавицы, стеганые штаны и валенки. Терпеть осталось недолго - зимой рынок заканчивает работу в пять часов.
Женщины, торгующие на рынке, часто берут с собой чекушки - греются. Некоторые по очереди бегают в “Хозяйственный”. Магазин тесный, но там можно погреться, потолкавшись среди покупателей. Таня чекушек не носит - стесняется. И так чувствует себя выше этих, с бутылками.
Последняя покупательница - тетка с долговязой девчонкой берут, наконец, сапоги. Римма в груде обуви отыскала подходящие - с высокой шнуровкой, на огромной подошве. Такая обувь называется “гов…одавы”.
“Час битый выбирали, - раздраженно думает Таня, кидая обувь в сумку, - а сапоги эти все равно через месяц развалятся… Да чтоб у вас дизентерия…”.
С рынка Таня спешит на остановку. Быстрее домой - в тепло, к еде и маленькому телевизору.
Сразу подходит нужный автобус - большая удача. Таня приваливается спиной к тучной женщине - для тепла. Мелькают машины, горящие окна домов, витрины магазинов.
Остановка “Плахино”. Таня “Плахино” знает. Гнусный райончик, наркоманский. Здесь она недолго проработала в магазине с оптимистичным названием “Радость”. Вот он - во всей красе. На вывеске буква “р” не горит - как обычно. Получается “Адость”. Такое название магазину подходит, конечно, больше. Тахир, истеричный мужик, выгнал Таню из “Адости” через три месяца. Пропал ящик “Столичной”. И хотя Таня к пропаже не имела отношения, выставили ее со свистом. Лида, жена Тахира, тайком сунула ей в карман небольшие деньги. Сжалилась. Говорили, что Тахир с женой груб. И она замазывает синяки тональным кремом.
Анька, в комнате которой она тогда проживала - матрас у балконной двери, - кинулась утешать. Галущенко сидел рядом, смотрел на рыдающую Пляскину, сопел - ждал, что Таня уже побыстрее съедет. Не каждый молодой муж обрадуется родственнице супруги, спящей у балконной двери уже который месяц.
После “Радости” Таня устроилась в кафе “Кристина”. И осела там на год. В кафе ей нравилось. Прежде всего тем, что гости Тане давали чаевые. В “Кристине” она, хоть и падала к ночи с ног от усталости, хоть и боялась до одури бритых налысо парней, но все же зарабатывала больше, чем у Тахира. В удачные смены карман фартука Тани раздувался, как мешок у кенгуру. Особенно, если устраивался фуршет. Щедрыми были и пьяные мужчины в возрасте. Лысоватые, в лоснящихся на локтях пиджаках. Те совали Тане в руки деньги охапкой - не глядя. Таня брала. Но было и немного стыдно - неудобно пьяного человека обирать. И дома у него, наверняка, семья.
Жизнь в “Кристине” отравляли нетрезвые братки и халявщики - те, кто уходил не заплатив. Таня со временем научилась определять таких. Наметала глаз - так это называлось.
В кафе она бы осталась с удовольствием навсегда. Сняла комнату в общежитии, приоделась. Привозила Андрюше одежду и сладости. Но Петр Сергеевич, владелец, в один прекрасный вечер выставил Таню на улицу. На прощание он пожелал ей удачи.
Таня, спина которой к вечеру разболелась совершенно по-старчески, опрокинула поднос на высокую прическу очкастой тетки с тонкими бровями. Тетка оказалась знакомой Петра Сергеевича. Брови этой гостьи взмыли чуть не на макушку. Тетка визжала, требовала звать “самого главного” и дать ей “нормального официанта вместо криворукой иди…тки”. Таня смотрела на тетку умоляюще, горячо извинялась и даже расплакалась. Гостья брезгливо отмахнулась от Тани. Это и был последний вечер Пляскиной в “Кристине”.
И вот - рынок. Сюда Таня отправилась от безысходности. Анька, расстроившись Таниному увольнению, посоветовала поговорить со своей соседкой - та торговала на рынке и искала продавца на зиму.
- Римма, - соседка Любка въедливым взором шарила по Таниному лицу, - невестка моя, больно нежная. Взвыла каждый день торговать. Еще и выпивать повадилась. Греются они так. Ага, второго алкаша нам в семье и не хватало! Если пойдешь - имей в виду: воровать не получится. Считать Римка умеет. Она в педе на математика училась. Ну, пойдешь?
И Таня пошла. Зима перешла в весну, а весна - в лето и осень. Второй год уж Таня на рынке. И рынок тоже был “Адостью”.
Хотя тогда, зимой, Таня мечтала податься в челночники. Подкопить денег и самой закупать товар. И, конечно, разбогатеть. И купить себе квартиру - пусть и однокомнатную. И вот тогда, - о, эти благословенные времена! - она будет счастлива. И наведет в квартире уют. И это ее окна будут гореть вечерами - а несчастные девушки, сбитые с толку нечестными мужчинами, таскающие подносы в кафе до ломоты в пояснице, - станут с завистью на эти окна смотреть.
Таня вышла из автобуса, поспешила к кирпичной пятиэтажке. Пятиэтажка - бывшее общежитие текстильной фабрики. Сейчас комнаты здесь сдавали всем желающим. Третий этаж - Танин. Длинный коридор, пропахший едой и сигаретами. Стены темно-зеленые, в пятнах. Из-за тонких дверей слышны разговоры, ругань, хохот, бормотание телевизора.
За дверью соседки привычное: вопли Коли и низкий голос Иры. “Пиши букву “ю” как следует! Неуч! Кто так “ю” эту ср…ную пишет?! Нормально пиши!”. Ира делает уроки с сыном. Коля вопит - ему надоело писать буквы, он хочет кататься на велосипеде по коридору.
В комнате Тани две кровати - на одной она спит, а вторая служит ей полкой для вещей. Неустроенный быт, надоевшая нищета!
В дверь стучатся. Это Ира. Пришла жаловаться на бывшего мужа, который сворачивает Ире кровь.
- Привет, - улыбается Ира. - Замерзла?
Раньше Ира звала Таню к себе на чаеразвесочную фабрику. “Туда всех берут”. Сейчас фабрика бьется в агонии - ее закроют в ближайшем будущем. Ирка ищет новую работу. Психует и злится.
Вообще, Ире не сильно важно - замерзла Таня или нет. Ей хочется обсудить свою жизнь. А главная Иркина беда - бывший муж Володя. С ним Ирка уже разводилась дважды. И сейчас Володя вновь желает женится.
К ним царапаются - пришел Коля. Взлохмаченный, от слез у него красный нос.
- Я не могу, - тихо взвывает Коля. - Я не рожден для ваших прописей!
- Лодырь, - взревела Ирка, - дворы мести хочешь?! Иди, пиши, неуч!
Коля отходит от матери подальше.
- Не буду дворы мести, - говорит он хмуро, - я не рожден для…
- Будешь, - рявкает Ирка, - еще как! Куда тебя возьмут-то, неуча?!
- В бандиты, - Коля исподлобья наблюдает за матерью, - у бандитов не просят прописи ваши писать. Там только каратэ знать надо! А я знаю!
Таня смотрит на тонкую шею Коли. Шея беззащитная, детская. Жалкая. Ей делается грустно-грустно. Адриан на следующий год пойдет в школу. А она, Таня, так и не забрала его в город. А куда было забирать? К Аньке на матрас? В свою общагу? А если Андрюша заболеет? На рынке ее терпеть не будут.
Анька работала в садике. Крепко беременная, с довольной рожей, все твердила:
- Тань, ну сколько можно по рынкам и забегаловкам бегать? Иди учись! Заочно учись. Закончишь - в детсад пойдешь. Чисто и в тепле.
Таня только улыбалась. Что понимает Анька в Таниной жизни? Спряталась за спиной Андрея и не ведает трудностей. Ей ли, кулеме деревенской, учить?
- Ты своего-то когда заберешь? - спрашивала Ирка.
Про “своего” она интересовалась из вежливости.
- Летом, - отвечала ей Таня, - говорила уже, Ирк. Летом забираю. Будут с Колькой товарищами.
Ирка начинала Таню яростно отговаривать.
- Ой, - хваталась она за лоб, - и куда?! В общагу? Пожалей ребенка хоть! Это мы с Колей маемся. А ты своего в деревне держи. Подрастет - потом уж и забирай. Мне бы было куда Кольку сбагрить - и дня бы не думала. Он у меня сам себе предоставленный. Я до пяти работаю, а он с одиннадцати часов по городу шарахается. А мне - переживай. Пусть в деревне твой сидит - целее будет.
- Ага, - отвечала Таня, - целее.
- А я говорю: пусть сидит! Если бы Володька не козлил - я бы воспитанием Колькиным занялась. Но как верить ему, Таня? Вчера заявился - давай отношения выяснять. Мол, видели меня там с одним …
Таня поддакивала, кивала головой. Изредка говорила, что Володька - отъявленный мерзавец. Ирку она привычно не слушала.
Оставь в деревне! Как же! Ездить в Коняево Таня разлюбила. Мать в последний год будто взбесилась. Ни один приезд без скандала не обходился. Ни один! А Адриан скандалы слушал. И будто жалел мать, но тянулся за бабкой - как за более сильным. Дети такое чувствуют.
Все начиналось по одному сценарию.
- Как бывает так, - задумчиво спрашивала мама пустоту, - что в одной семье дети совершенно разные? Как так? Ведь у одних они родителей. Воспитание одно им дадено. А дети - разные.
Таня закипала. Она знала: разные - это значит, что она, Таня, плохая. А Светка - хорошая. Светка оправдала все надежды. Она хорошо окончила школу, она поступила в институт. Светка четко знает, чего хочет: институт, работа, независимость. Приличный парень, семья, ребенок. Достаток, квартира и автомобиль. Светкой можно гордиться. Про Светку можно будет сказать соседкам: “Все хорошо у Светы. И муж хороший, и ребеночек замечательный. Дом - полная чаша. Хорошо живут, дружно. К нам каждые выходные приезжают. Помогают, конечно, вот на днях забор вместе с зятем батя колотил”.
- Разные! - мать качала головой отрицательно - будто пустота с ней спорила. - Абсолютно! С младшей - ни забот, ни хлопот. Ребенок как ребенок. Вот за кого мне не стыдно.
- Это про меня? - спрашивал Адриан. - Со мной нет забот? За меня не стыдно? А за какого ребенка стыдно?
- Вот за нее, - мать указывала на Таню пальцем, - как шестнадцать ей стукнуло - так ни дня в покое! То молдаванина она таскала… А чего не таскать? Родители на работе. Таскай кого угодно. Устраивай тут дом терпимости. То с ним на край света аж поперлась - так замуж приспичило. То спасите меня, продавайте корову и забирайте! А сейчас на рынке топчется… Сопьешься ты с рынком этим! И ребенок сиротой останется. Ай, и говорить больше не хочу. Надоело.
- Я не пью, - кричала Таня, - я работаю! Думаешь, просто - жизнь с голым задом начинать? Спасибо, мама, за "добрые" слова!
- Работает она… И где оно, заработанное?!
- Ах, так вам денег от меня надо! Собирайся, Адриан! Собирайся, поехали! Нажился с бабушкой - пора и честь знать! Собирайся, в общагу едем. Там как раз пьянь всякая живет. В коридорах валяется, по ночам орет! Собирайся! Пора тебе уже из оранжереи этой выбираться в настоящую жизнь!
Андрюша жался к бабке - знал, что никуда он не поедет. Но все будут кричать, ругаться, потом мириться и плакать.
А потом мама уедет, а он останется с бабушкой. И будет слушать, как не права мама, бросив его, маленького, на произвол судьбы. “Сиротинка моя, - скажет бабушка, - сиротка при живых родителях”.
Всюду - адость.
… Однажды, уже весной, возвращаясь с рынка, на кабине водителя Таня увидела объявление. “Требуется кондуктор. Маршрут № 29. Без опыта. Стабильный оклад, принимаем иногородних”.
Маршрут №29 открыл в жизни Тани новую страницу.