Глава 28.
Весть о прибытии послов из Коньи, от могущественного бея Караманидов, разнеслась по Бурсе, как лесной пожар. После недель, посвященных похоронам павших и лечению раненых, эта новость всколыхнула всех. Одни видели в этом добрый знак – признание победы Османа другими тюркскими владыками.
Другие, более мудрые, качали головами. Волк никогда не приходит в логово другого волка, чтобы просто поздравить его с удачной охотой. Он приходит, чтобы оценить его силу и, если повезет, вонзить клыки в его горло.
Караван Караманидов, вошедший в город, был воплощением роскоши и силы. Десятки воинов в дорогих, украшенных серебром доспехах. Слуги в шелках. Повозки, груженые богатыми дарами. Это была не просто делегация. Это была демонстрация власти.
Осман принял их в главном тронном зале завоеванного дворца. Он сидел на бывшем троне текфура, покрытом простым волчьим мехом. Он сознательно отказался от византийской пышности. Он был тюркским беем, и его сила была не в золоте, а в его людях. Рядом с ним стояли его столпы: Тургут, Бамсы, Кёсе Михал, Самса Чавуш. Разношерстная, но смертельно опасная свита, которая сама по себе была посланием.
Во главе послов шел визирь Караман-бея, человек по имени Ибн аль-Фарид. Старый, с хитро прищуренными глазами и длинной седой бородой, он двигался плавно и бесшумно, как змея. Он рассыпался в витиеватых, медовых комплиментах.
– О, великий гази, Осман-бей, лев Анатолии! – начал он, и его голос лился, как патока. – Весть о твоей славной победе при Бафее долетела до Коньи и наполнила наши сердца гордостью! Ты сокрушил армию неверных, ты водрузил знамя Ислама над этой жемчужиной Византии! Мой повелитель, могучий Мехмет-бей, правитель Карамана, шлет тебе свои самые горячие поздравления и эти скромные дары в знак нашего братского восхищения!
Слуги внесли сундуки, полные золотых монет, дорогих тканей и арабских скакунов в драгоценной сбруе. Бамсы, глядя на это богатство, присвистнул, но Осман даже не шелохнулся. Он смотрел не на дары. Он смотрел в глаза визирю, пытаясь разглядеть за этой сладкой лестью холодную сталь истинной цели.
– Мы благодарны твоему господину за его щедрость и добрые слова, – ответил Осман спокойно. – Мы рады видеть братьев-тюрок за нашим столом. Сегодня в Бурсе будет пир в вашу честь.
Пир был пышным и громким, но воздух за столами был натянут, как тетива лука. Люди Карамана и воины Османа сидели вместе, ели из одних котлов, пили один шербет, но между ними была невидимая стена.
Это были два разных мира. Воины Османа были просты, суровы, их лица были обветрены, а руки – в мозолях от мечей и кирок. Люди визиря были холеными, их речи – изысканными, а их взгляды – полными скрытого высокомерия.
Ибн аль-Фарид продолжал свою игру. Он подливал вина в чаши командиров Османа, расспрашивая их о битве. Его вопросы были как укусы комара – почти незаметные, но каждый оставлял ядовитую каплю.
– Скажи мне, доблестный Тургут-бей, – обратился он к молчаливому воину. – Правда ли, что основу вашего центра в битве составили воины Гермияна, которых вы только недавно разбили? Какой смелый и рискованный ход! Должно быть, трудно доверять тем, кто еще вчера смотрел в прицел твоего лука.
Тургут лишь мрачно кивнул.
– В нашей армии нет больше ни Кайы, ни Гермияна, – вмешался Осман. – Есть лишь воины одного государства, верные своему бею.
Визирь тут же переключился, улыбаясь.
– Конечно, конечно! Великая мудрость! А как ваши новые подданные-греки? Приняли ли они свет истинной веры? Или вы позволяете им и дальше молиться своим иконам?
– В моем государстве, – ответил Осман, и его голос стал жестче, – каждый молится своему Богу. Но закон для всех один. Мой закон.
Малхун-хатун, сидевшая рядом с Османом, до этого молчавшая, вдруг вступила в разговор.
– Уважаемый визирь, – сказала она, и ее голос был ясным и звонким. – Вы, должно быть, устали с дороги. Расскажите лучше, как поживает ваша столица, Конья? Говорят, ваши сады – самые прекрасные в Анатолии.
Это был тонкий ход. Она вежливо, но твердо уводила разговор от опасных тем, демонстрируя, что она здесь не просто украшение, а госпожа, хозяйка этого пира. Ибн аль-Фарид посмотрел на нее с новым, оценивающим интересом. Он понял, что в этом «варварском» стане есть игроки, достойные его уровня.
***
Поздно ночью, когда пир закончился, визирь попросил о личной встрече с Османом. Они остались вдвоем в тронном зале, и все маски были сброшены.
– Ты великий воин, Осман-бей, – сказал Ибн аль-Фарид уже без всякой лести. – Ты сделал то, что не удавалось никому до тебя. Ты сокрушил имперскую армию. Но ты – один. А Империя – огромна. Они пришлют новую армию. И еще одну. А вокруг тебя – другие тюркские бейлики, которые с завистью и страхом смотрят на твое возвышение. Ты как одинокий лев, который завалил буйвола, но вокруг уже собирается стая гиен.
– Говори прямо, чего ты хочешь, – сказал Осман.
– Мой повелитель, Мехмет-бей из Карамана, самый могущественный из всех тюркских правителей, предлагает тебе свою руку. Руку дружбы и защиты. Он предлагает создать единый союз всех тюркских бейликов. Единую армию, которая раз и навсегда изгонит ромеев с нашей земли.
– Это благородная цель, – осторожно заметил Осман.
– Безусловно. И во главе этой армии, по праву старшинства и силы, встанет мой повелитель. А ты, как самый доблестный из его полководцев, станешь его правой рукой. Ты будешь править Бурсой от его имени, как его удж-бей, пограничный правитель.
Осман слушал, и в его душе поднималась ледяная ярость. Вот она, истинная цель. Не союз. Поглощение. Они пришли не поздравить его, а надеть на него золотой ошейник. Они выжидали, пока он будет проливать кровь в битвах с Византией, чтобы потом прийти и забрать плоды его победы.
– А если я откажусь? – спросил он.
– Отказаться от братского союза во время священной войны с неверными? – прищурился визирь. – Это будет очень неразумно. Это внесет раскол в наши ряды. И тогда мой повелитель, как хранитель единства тюрок, будет вынужден… устранить этот раскол. Ради общего блага.
Это была угроза. Вежливая, облеченная в красивые слова, но оттого не менее смертельная.
Осман встал и подошел к огромному окну, выходившему на спящий город. Он смотрел на огни Бурсы. Своей Бурсы. Города, за который он заплатил кровью своих лучших воинов. Города, где его сын был спасен чудом.
– Я благодарен твоему господину за его великую заботу о единстве тюрок, – сказал он, не оборачиваясь. – И я готов к союзу. Но к союзу равных, а не господина и вассала. Мой народ не для того проливал свою кровь, чтобы сменить византийское ярмо на тюркское.
Он повернулся и посмотрел визирю прямо в глаза.
– Поэтому я предлагаю иное. Пусть все тюркские беи, и твой повелитель, и я, и другие, соберутся на великий курултай. Здесь, в Бурсе, в городе, отвоеванном у неверных. И пусть все вместе мы решим нашу общую судьбу. Не по праву силы или старшинства, а по праву справедливости. Пусть совет беев выберет того, кто поведет нас.
***
Это был гениальный ответный удар. Он не отверг идею союза, но полностью изменил ее суть. Он перехватил инициативу, выставив себя не горделивым одиночкой, а поборником древних, справедливых тюркских традиций. Он бросил вызов не силе Караман-бея, а его чести.
Лицо Ибн аль-Фарида на мгновение утратило свою непроницаемую маску. На нем отразилось изумление, смешанное со злобой. Он понял, что молодой волк, которого он приехал приручать, оказался драконом. Он попал в свою же ловушку. Отказаться от такого предложения – значило показать всему миру, что его господин жаждет не единства, а тирании. Согласиться – значило признать Османа равным себе.
Осман-бей отразил первую атаку, но на этот раз не мечом, а словом. Он бросил вызов самому могущественному тюркскому бейлику. Примут ли Караманиды его предложение о совете равных, или их ответом будет война? И как отреагируют другие беи на этот дерзкий призыв?
Ваши догадки?