Небеса иногда закрывают глаза
Лето Романов и Марья провели так, будто сорвали джекпот в лотерее под названием «Бесконечное детство». Каждое утро Романов щипал себя за ухо – вдруг эта золотоволосая фея на соседней подушке – всего лишь сон или мираж? Он ведь и мечтать-то уже перестал о чуде её возвращения к нему!
Инструкция по счастью
Службу он честно отрабатывал по графику, но когда ему полагалось быть дома к ужину, он мчался сломя голову, словно за ним гнался невидимый дедлайн под названием «Успеть обнять жену до того, как остынет чай».
А выходные? О, это было священное время – «всё для Марьи и ничего для мира». Романов навёрстывал упущенные годы разлуки с такой интенсивностью, словно готовился к экзамену по «Искусству быть счастливым».
Их любимым местом в жару стал каскад бассейнов. Там они ныряли, плескались и дурачились, как два переросших подростка, которых внезапно отпустили с уроков. Вода, насыщенная кислородом и травяными экстрактами, добавляла им не только бодрости, но и беспечности – ведь счастье требует забыть всё и просто радоваться.
Он накупил ей кучу купальников и потребовал все выгулять. Он не мог наглядеться на неё – каждую секунду любовался, как мальчишка, впервые увидевший море.
– Красота ты моя нерукотворная! – кричал он, отфыркиваясь и выплёвывая фонтанчик воды. – Время тебя вообще не берёт! Глазам не верю! Пятнадцать лет завидовал Огневу, как школьник. А ты ему постоянно трещала, что разлюбила меня… Мне было так обидно и больно. Но я поджал эмоции. И вот теперь наслаждаюсь своей красоткой! Ну ладно, проехали! Теперь ты снова моя, и я отрываюсь по полной!
– Будешь знать, как старухой обзывать! – язвила Марья, брызгая в него водой.
– Да я ж из лучших побуждений! В воспитательных целях, – отбивался он, но глаза его смеялись.
Ей безумно нравились его плечи и торс – крепкие, как у греческого бога, загорелые и такие… удобные! Она то и дело подныривала под него, пытаясь утянуть на дно, он ловил её, сажал себе на закорки и – бух! – с размаху швырял в воду. Визг стоял такой, что, кажется, глохла рыба в соседнем озере.
Осень пришла тихо, обняла их уютным пледом и усадила у камина. Они вспоминали летние приключения: как носились по дубравам, как смеялись до коликов, как Романов пытался научить Марью стоять на руках (почти получилось).
Он лузгал семечки, ссыпал ей в ладонь толстенькие ядрышки, она жевала их и хвалила его:
– Ты ж мой кормилец! Личный поставщик калорий!
Они читали книги вслух, смаковали фильмы под горячий чай, экспериментировали на кухне – то пирог-вулкан с вишнёвой лавой, то суп-загадка (что там за овощ плавает?).
Зима превратила их дом в мастерскую праздников. Они придумывали поводы веселиться: День обнимания енота, Фестиваль первой снежинки, Ночь “какава с кофэ” в постель.
Готовили угощения, наряжались в смешные шмотки и оттягивались в компании пронырливого Проши-енота, любителя воровать ложки, его дружка кота Васьки, специалиста по раздиранию штор, козы Маньки, гурмана в области пророщенного для салата овса, и роботов, которые, впрочем, предпочитали тишину и подзарядку.
Однажды Романов, глядя на огонь в камине, сказал:
– Марья, я теперь каждую секунду берегу… Потому что знаю час икс, когда моё счастье оборвётся.
Она подбежала, обняла, прямо таки повисла на нём. Потом сразу же отпрянула:
– Будь оптимистом. Кругом полным-полно девчонок и женщин моложе, краше и интереснее меня. Ведь главное, – свежесть чувств, которую ты так ценишь! Андрей тоже засматривается на красоток, делает комплименты. Так что нет повода для грусти.
– Да ну их, других! – сердито мотнул он головой. – Я хочу только мою вредину. Так что не переживай: я твой преданный пёс. Правда, без хвоста.
Марья усмехнулась и быстро перевела разговор на рецепт овсяно-бананово-шоколадного печенья с изюмом и финиками.
Мамины рыцари и рыцарши, или Любовь вне правил
Романята и огнята давно перестали париться насчёт маминой движухи с двумя мужьями. То один её в охапку сгребёт, то второй – но оба при этом светились, как новогодние гирлянды. И оба были счастливы – хоть и по очереди.
– Братки, мама реки слёз по каждому выплакала!Океан, не меньше! А они... Они просто с ума сходят по ней! Это же чистая магия – других таких отношений в природе нет! – вздыхала Веселина на семейных сборищах.
– Наш мамчик – слишком добрая, – философски бухтел Тихон, поправляя галстук.
– Зато красавица – просто пушка! – отрывалась Элька, делая селфи с Веськой и озорно подмигивая сестре. – Ну ладно, наша Веселинка тоже огонь, но мамка – топ-1!
– Мама – генератор идей и вообще квантовый ум! – с гордостью объявлял Елисей, размахивая её последним бестселлером с его иллюстрациями.
– А ещё – кинодива – подхватывал Серафим.
– Она – вечный двигатель веселья! – звонко встревала Марфа. – С ней хоть в разведку, хоть на кухню – везде огонь!
– Вы чё, забыли, как она с Андреичем дракона нагибала? Сразилась с древним злом и похоронила его! – Иван вскидывал перед собой меч, то есть, шашлычный шампур.– Мама – храбрейшая воительница!
– И спасла миллионы христианских душ, – тихо, но весомо добавлял Влад, словно ставя точку в дискуссии.
– Вывод прост, – Сашка рубил жестом. – Наша мамочка заслужила и Романова, и Огнева. Один фанатеет от её внешки, другой – от её соображалки. Всё честно!
– И пусть никто не смеет называть это грехом! – стучала кулаком Марфа по столу. – Так уж вышло!
Как отпраздновали Новый год, если это можно так назвать
...Романов, опьянённый радостью бытия, решил: «Так, всем срочно новогодне-рождественское счастье!» И забабахал грандиозные семейные посиделки.
Давненько уже никто не объявлял большой сбор романят и огнят, и вот трубный глас разнёсся по всей Москве: "Берёзы" готовятся к большому рауту.
Они явились в “Берёзы” все как один – тридцать семь детей Марьи от Романова и Огнева с жёнами и мужьями. Тишина поместья взорвалась, как новогодняя хлопушка.
После божественной литургии, на которой царское семейство вело себя чинно ровно до момента, когда батюшка сказал «Аминь», началось торжественное шествие через заснеженные поля, луга и просеки.
Зрелище было эпичное. Вереница нарядных царевичей и царевен растянулась на километр. Ручные куницы, белки и еноты шныряли под ногами, как фанаты на концерте. А енот Проша украл у Марьи большой тульский пряник, залез на сосну и принялся отламывать кусочки и кидать в гостей – из самых добрых побуждений: жизнь подсластить!
Лань и лама с интересом посматривали на корзину с морковью для снеговиков, думая, что это шведский стол для них, а потом устроили диверсию – наглое парнокопытное стащило лучшую морковину и гордо ускакало в закат.
Затем все дружно катались с искусственного холма на ледянках, ватрушках и пятых точках. Мчались по бездорожью в санях, запряжённых лайками и хасками. Те от чрезмерного рвения вываливали неопытных седоков, и бедолаги летели в сугробы редькой.
Орава разной живности с верещанием, лаем и рёвом сопровождала каждую упряжку.
Ну и как без традиционной снежной баталии? Марья как истинный стратег атаковала первой. Она натёрла уши Романову снегом до состояния макового цвета. Ну и осыпала снежным конфетти царя-батюшку. А те вдвоём легко вываляли её в сугробе.
На помощь матери кинулись Иван и Андрик с криком «Не трожьте наше солнце!». А Веселина и Элька, как валькирии, встали грудью за бесценного царя. Но Марья мигнула Марфе, они вместе упали у его ног, сделали подсечку, и великан Огнев рухнул в пушистую нирвану с выражением на добром лице «Ну вот опять…»
Вскоре уже вся сотня бойцов швырялась снежками, валяла друг друга в сугробах, мылила щёки и совала холодную субстанцию за шиворот. Снежки летали со скоростью пуль. Сугробы поглощали людей, как чёрные дыры.
Кто-то запихал снег за шиворот Марфе – она завизжала так, что перекрыла общий гвалт. Смех стоял до небес.
Когда сражение достигло пика, на равнине начали происходить странные вещи.
Снеговики, те самые, для которых Марья припасла морковь в качестве носов, внезапно ожили – не то от смеха, не то потому, что Серафим натыкал в них моторчиков от старых телефонов.
Один снеговик – спринтер, которого тут же назвали Шумахером, – вообще укатил в лес на снежном шаре-убегайке. Второй застрял и грустно смотрел на всех, пока его нечаянно не развалила коза Манька. Третий начал размахивать руками-ветками, как боевым оружием, и едва не замел в сугроб кота Ваську, который обиделся и ушёл греться в дом.
Упавшие с голов шапки вдруг таинственным образом исчезли. Позже выяснилось, что их утащили белки, чтобы утеплить свои гнёзда. В разгар веселья Тихон уронил в снег смотрофон. Поиски начались сразу – все копали снег, как сурки, пока Марфа не заметила, что енот Проша сидит поодаль и самозабвенно фотографирует себя в разных ракурсах. «Отдавай, бандит!» – закричал Тихон, и Проша послушно протянул гаджет грозному царевичу.
Внезапно над сражением завис ярко-красный дрон, который сбросил на землю сто вкуснейших марципановых ёжиков в целлофановой обёртке. Ну и спецмешок для этих фантиков – экологии ради. Толпа перекусила и с новыми силами ринулась в бой.
И ещё одно внезапное технологичное чудо произошло: над полем боя стал кружить огромный дрон, увешанный гирляндами, колокольчиками и… мешками подписанных подарков. Все дисциплинированно их разобрали. Там были шапки-ушанки, пушистые тапки-медведи и варежки взамен потерянных.
Как снег победил стальную память веков тысячелетий
Лёд на озере трещал ровно так же, как тысячи лет назад, когда на этом поле сошлись две рати. Только теперь вместо стука клинков раздавался визг Веселины, в которую Иван только что запустил снежком с примороженной вишней.
Снежные укрепления повторяли контуры древнего вала – случайно. Ледянки звенели, как щиты древних русичей – непреднамеренно. Даже боевой клич «За маму!» вырвался у её детей спонтанно, будто генетическая память нажала спусковой крючок.
«Мы не играем в войну, – кричал Огнев, закапывая Эльку в сугроб. – Мы её переигрываем!»
Оружием нового мира стали снежные ядра с изюмом внутри (для хороших), шишками (для хитрых), варежки-булавы (100% шерсть, 200% разрушительной силы), сани-танки (лайки в упряжке гавкали громче пушек). Даже кот Васька участвовал – сидел на «сторожевой вышке» из снега и сбрасывал на атакующих комья.
Призраки былых сражений
Марье почудилось: у кромки леса выстроились полупрозрачные воины в кольчугах. Один, с седыми усами, вытер глаза рукавом: «Бей их, касатик! Левей заходи!» – кричал он Ивану, забыв, что тот всего лишь прячет снежок за спиной.
Когда все вывалялись в снегу, Романов кинул царице «белый флаг» – свой шарф:
– Сдаётесь?
– Мы не сдаёмся, – фыркнула Марья, – мы перегруппировываемся! Завтра реванш.
А ночью древние воины тихо смеялись у костра (который, конечно, никто не видел): «Ну и молодёжь! Зато какие тактические манёвры – прямо как под Грюнвальдом!».
Весёлый трам-тарарам
Вскоре все уже были мокрые, красные, облепленные снегом, как кексы сахарной пудрой, и… в новых варежках. Когда толпа ввалилась в дом, то полчаса вытряхивала снег из волос («У меня целый сугроб в косе!»), бород («Это какой-то снежный кокон!»), воротников («Кто-нибудь разморозьте мою шею!»). И даже из ушей (спасибо Ивану за меткий бросок).
Но как только все успокоились, со стороны леса раздался рёв, будто разом завелись тысяча харлеев.
– Это что, снежный человек на турбо-санях? – поинтересовался царь у Романова, заняв почётное место с краю у панорамного окна.
Но нет. Из-за сосен вылетел огромный снегоход с надписью «Почта Великого Устюга», набитый коробками. За рулём сидел бородатый мужик в алой шапке с помпоном размером с футбольный мяч и орал:
– Ну наконец-то я вас нашёл!
Это был Дед Мороз, потерявший в поездке свою шубу, зато в кожаных наручах и с посохом, похожим на гантелю из льда. Сопровождала его Снегурочка в светящийся шубке и шапке с надписью «Я не холодная, я ваша».
Они занесли в дом коробки с подарками: финские ножи для всех (даже для кота Васьки с гравировкой «Не трожь диван»), светящиеся в темноте вязаные носки с оленями и разноцветные шоколадные ёлочки. Один нож сразу пригодился – им отрезали примёрзший валенок от крыльца.
Пронырливый енот Проша тут же залез в двигатель и вытащил какой-то болт – и вездеход остался в поместье до весны.
Лесной дед зычно крикнул:
– Чё, народ, замёрзли от безделья? Стишки и песенки потом! Давайте-ка подвигаемся!
И врубил саамский бит такой мощи, что льдины на озере треснули и разошлись узорами, роботы пустились в допотопный брейк-данс (откуда только программу взяли?), Снегурочка взяла в оборот Романова и вместе они мастерски станцевали лезгинку (спасибо командировке в Дагестан). А Марфа с сёстрами Веселиной, Элькой, Оленькой и Любочкой комично отчебучили танец маленьких лебедей.
Когда спустились сумерки, под окнами появилось семейство ручных полярных медведей – косолапых пригнал младший из тридцати семи детей Марьи, гренландский губернатор Сашка Огнев. И звери выдали сложнейший акробатический номер под названием “Арктика в Подмосковье"
На поле выкатились пять белоснежных мишек в блестящих жилетах и в микронаушниках. Четверо встали друг на друга, а маленький по кличке Пончик забрался наверх и сделал стойку на одной лапе. При этом ещё и жонглировал снежками.
Затем медведица Умка разогналась, перекувырнулась через кота Ваську и приземлилась в сугроб, как пушинка.
И наконец под ремикс на «Калинку-малинку» два медведя пустились в пляс, причём один нарочно наступил на лапу второму – и тот взревел! Зрители не поняли и захохотали. А Марья, накинув чью-то шубу из наваленных на диваны в холле, выбежала с аптечкой, осмотрела лапу, помазала её мирамистином и дала пострадавшему успокаивающую шоколадку.
Финальным трюком был медвежий синхронный прыжок сквозь горящий обруч (огонь, кстати, был синий – Сашка подмешал в него «секретный гренландский порошок»).
Уставшие медведи, которых плотно накормил Антоныч, уснули в гараже, обняв роботов-уборщиков, и те навсегда получили вмятины.
После шума и гама лучше отдыхать, а не грузить
Когда последний гость ушёл под радостный лай хаски, а енот Проша уснул в ботинке Романова, в доме воцарилась та самая тишина, в которой так удобно разговаривать о важном.
Вымотанным хозяевам так не хотелось расплескать душевное тепло, которым они переполнились.
Романов растянулся на диване у камина, как кот на печке. Марья пристроилась рядом, утонув щекой в растительности на его груди. Он лениво перебирал её огненные кудри, словно пытался разгадать ребус: как в этих мягких локонах уместилась целая вселенная обид?
– Маруня-карамелька, – начал он, целуя сгиб её руки. – Накопились вопросики. Можно?
– Рано или поздно их придётся задать, так что вперёд! – вздохнула она.
– Вот смотри. Будучи с ним, ты раз сто повторила, что больше ни чувствуешь ко мне ничего. Что я для тебя как прошлогодний снег. Хотелось бы уточнить этот момент.
Настроение у неё тут же упало. Она быстро спросила:
– А мордобоем опрос не закончится?
– Я научился держать себя в руках. Итак, твои чувства ко мне остыли. Но когда я тебя целую... – его пальцы скользнули по её шее, – ...твоя кожа от восторга покрывается мурахами. Когда я тебя ласкаю, твоё тело откликается. Значит, физически я тебе не безразличен?
– Это привычка. Всего лишь рефлекс, – зачем-то сдуру спорола Марья. – Как у собаки Павлова.
– А душа? – он уже закипал. – Хоть капелька нежности осталась?
Она задумалась, смотря в огонь, словно искала там ответ.
– Если сравнивать с тем, что было в пик нашей любви, то – нет. Раньше, когда ты целовал меня, в груди расцветал целый сад. На сердце становилось так медово и окрылённо. А сейчас... – она пожала плечами, – ...стерильная пустоста. И если бы ты на моих глазах стал ухаживать за другой, я бы ушла, думая о погоде. А в былые времена корчилась бы от боли и не хотела жить.
– Да-а-а, это печаль-беда, – безжизненным голосом протянул Романов. – И почто так?
– Две причины.
– Даже две? – он сощурился, как сыщик в детективе. – Интригуешь...
– Ты точно не взорвёшься?
– Я уже не отстану. Давай, подбрасывай дровишки в топку.
Как разбитые чашки учат нас летать
Марья щелкнула пальцами, будто сбрасывая счётчик эмоций.
– Что ж, сам напросился. Первая: критическая масса боли превысила норму. Если только у боли может быть норма. Количество перешло в качество. Боль ушла, уступив место бесчувствию в отношении источника страданий, то есть, тебя. Она перестала гудеть, как трансформаторная будка. Она – выключилась. Ты для меня теперь – как экспонат в музее: знаю, что очень важен, но трогать не хочется. Как-то так.
– А второй? – спросил он, ища взглядом хоть какую-то соломинку, за которую можно было ухватиться.
– Поблизости бродит со спасательным кругом тот, кто даёт только успокоение и радость. Человек-медовый пластырь, – улыбнулась она в огонь. – Тот, кто не тыкал в меня сверлом "ради моего же блага". Кто всю жизнь ждал на скамейке запасных. И автоматически стал смыслом моей жизни. К нему у меня тоже закрепился рефлекс: обезбола.
– Я всё хочу переиграть.
– А стоит ли?
Марья села, поправила растрёпанную шевелюру. Тряхнула буйными кудрями, словно сбрасывала годы.
– Чашка разбита. Собирать осколки – только раниться, – продолжала она сыпать соль на рану.
– Но остался дух, – упёрся он. – И серебряная нить...
– Которая уже истлела на космическом ветру, – перебила она. – Зато протянулась новая – между мной и Огневым. И теперь светится, как оптоволокно в темноте. Тело беззащитно: ни колючек, ни панциря, ни ядовитых жал, ни клыков. Ткни иголкой, и побежит юшка. Но ведомое духом, оно может свернуть горы. Я тебе благодарна, Свят. Ты проделал титаническую работу над моим духом, ломая и убивая моё тело. Андрей не смог бы. Он только поглаживал, а ты устраивал мне вывихи, и сам же вправлял! Мытьём, катаньем, битьём, предательствами, травмами. Ты закалял меня, как дамасскую сталь: бил, гнул, опускал в печь. Теперь я не протыкаема, как булат. Я в броне.
Она не смотрела на него, иначе заметила бы, как его лицо стало серым.
– Я стала бесчувственной именно в отношении тебя. Это моя защита.
Они молчали очень долго. Наконец Романов произнёс:
– Ты сейчас меня размозжила. Я вижу два варианта развития наших отношений. Первый: отпустить тебя с миром. Второй: попытаться всё исправить.
И они опять замолчали.
За окном разыгрался буран.
Марья снова прилегла рядом. И они заснули. Очнулись ближе к вечеру. Было очень тихо. В форточку вливалась морозная свежесть. Марья встала на подоконник, он обхватил её руками.
– Марь, за время сна в моей душе произошёл переворот. Ты искренне, не жалея меня, чётко разложила всё по полочкам. И я уговорил себя смириться с тем, что ты больше меня не любишь. Если удовольствие получает только тело, а душа и дух – нет, это блуд. Не хочу блуда. Хочу любви. Я отпускаю тебя к Андрею. И, пожалуй, навсегда.
Марья не поверила своим ушам. Кровь прилила к её лицу, потом отхлынула. Она застыла, будто её подстрелили тишиной. Выдавила:
– Спасибо, Свят! Ты человечище.
Она немного постояла в прострации, затем взяла его руку и поцеловала.
– А про мои чувства спросить не хочешь? – оскалился он. – Совсем не колышет?
– Ладно... колышет.
– Врёшь, – щёлкнул он языком, как затвором пистолета.
Резкий рывок – и холод металла сомкнулся на её запястье. Наручник!
– Будешь сидеть и слушать, – прошипел он, накручивая ремень себе на руку. – А то сбежишь, как таракан от света.
– Я и так не убегу.
– Врёшь вторично, – усмехнулся он.
– Сейчас мы позавтракаем, потом пойдём в одно местечко, и я там с тобой пообщаюсь. Это надо для твоего духа. А спать с тобой я больше не намерен. Больше не хочу тебя.
Он накормил её, снял с цепи и повёл по лестнице вниз, в подвал с двойной бронированной дверью.
– Будешь жить тут. Ты больше мне не нужна ни в каком виде. Отработанная руда.
Темница для змеюки
В убежище царил мрак. Пока дверь была полуоткрыта, она разглядела кровать, стол, стул, шкаф и шкуру медведя на полу. В стене на уровне груди было круглое отверстие вроде иллюминатора с полкой.
– Это для подачи еды, – объяснил он, перехватив её взгляд.
– И много узников тут перебывало?
– Никого. Специально для тебя оборудовал. Для той, которая мне всю жизнь испоганила и мучает до сих пор. Видит Бог, я этого не хотел. Но ты перешла все границы! Ворюгу, который крал у меня, ты возвеличила, возвела на пьедестал и на престол! А того, кто служил тебе, как верный бобик, ты низвергла и отодвинула ногой. Свинья неблагодарная! Надо тебя поучить, а кроме меня это сделать некому!
Глаза его горели, как угольки в пепельнице.
Марья кивнула.
– Оправляться есть где?
– Нужник есть, вместо душа будешь мыться в корыте.
– Спасибо.
– Теперь обещанный разговор. Я тебя люто ненавижу. У меня к тебе отвращение. Мне очень хотелось бы превратить тебя в ошмёток органики. Жизнь моя по твоей вине пошла под откос. Я лишился всего. Дети, которых я всю жизнь опекал, считают меня развратным подонком. Жена изменяла мне с любовником, которого в итоге посадила на мой трон. И вместо благодарности – одни обвинения. Даже кот Васька, сволочь, теперь спит у Огнева на коленях! Я не просто в тебе разочарован. У меня посыпались все ориентиры. Мне плохо, одиноко и тоскливо. Все меня предали. И ты первая. Более того, ты возглавила мою травлю. Ты иуда. Ты не человек, – выдохнул он, – а ошибка природы. И я её исправлю. Ты мизинца не стоишь тех женщин, которые были у меня.
Как Свят учил Марью высшей математике справедливости
Марья села на кровать. Пружины заскрипели, словно засмеялись.
Спросила безразлично:
– Будешь пытать или просто прикончишь? – спросила она, словно о погоде.
– Как пойдёт, – пожал плечами он.
– У меня нет шансов выйти отсюда?
– Нет. Твоё присутствие в этом мире доставляет мне жгучий дискомфорт. Тебя надо изъять. Ты не имеешь право наслаждаться жизнью, причиняя мне одно только горе. Ты как-то сказала, что справедливость невозможна в принципе. Обоснуй.
Философия в застенках
– Да, справедливость – понятие условное и растяжимое, – устало проговорила Марья. – Бывает, на первый взгляд, творится беспредел, а на самом деле – всё логично. Важен ракурс, угол зрения и особенно высота обзора. Чем выше смотровая площадка, тем булавочнее проблемы.
Он ухмыльнулся:
– Ну вот. Я тебя тут сгною, а через полгода объявлю, что ты смылась в неизвестном направлении. И о тебе все забудут. Всё будет логично. Главное, мне без тебя станет дышать легче.
– А ускорить казнь?
– Может быть. Решу на днях. Ты себе тут размышляй. Может, что надумаешь. Я силовыми линиями всё тут обмотал, мысли в них запутываются и снаружи не прочитываются. Ты обречена, змеюка подколодная.
Он вышел. Дверь захлопнулась, громыхнув дверью и лязгнув засовами с таким звуковым эффектом, будто закрылась последняя страница их истории. Марья легла и провалилась в сон – тяжёлый, как свинцовое одеяло.
Сутками она не шевелилась – только лёгкие её под рёбрами еле колыхались.
Еда в окошке менялась: суп, каша, кисель, неопознанная жижа.
Температура тела упала до "позвони мне, когда будет лето". Она впала в анабиоз. Жизненные процессы в организме затормозились.
“Неужели опять закопает меня живой? – мелькнуло в её замедленном сознании. – Хоть бы лопатой предварительно огрел. И я этого изверга любила?»
Через неделю Марья превратилась в иссохшую мумию. Почти не дышала, кровоток замедлился, а затем замер.
Романов, наконец-то осознав, что переиграл, вынес её на руках и уложил на кровать. Марья не дышала. Он долго смотрел на неё. Его злоба и обида пропали. Он сварил на кухне курицу, налил бульон в поилку и попытался влить в Марью. Она не шевелилась.
И тут в комнате нарисовался царь. Он стремительно подбежал к Марье и в секунду оценил масштаб катастрофы. Проделал над бездыханной царицей ряд пассов.
Её голубоватые веки дрогнули. Воздух снова полез в её лёгкие – нехотя, как работник в автобус в понедельник утром. Она задышала.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская