— Да что с тобой опять не так? Вечно у тебя вселенская трагедия из-за какой-то ерунды.
Кира медленно опустила книгу на колени. Пять лет брака, и она научилась распознавать эту интонацию. Это не было вопросом. Это было обвинение. Обвинение в том, что её чувства — ерунда, её переживания — вселенская трагедия, а она сама — ну, с ней «опять что-то не так». Она молча смотрела на мужа, Игоря, который раздражённо переключал каналы, и думала, что, наверное, так живут все. Или почти все.
В их семейном альбоме были сплошь глянцевые картинки: вот они в отпуске, улыбаются на фоне моря; вот на дне рождения друга, обнимаются; вот на лыжах, румяные и счастливые. Но за глянцем скрывались маленькие, почти незаметные трещинки. Ссоры, которые вспыхивали из ничего и так же быстро гасли, потому что Кира научилась быть «мудрой». Она научилась не спорить, когда он не в духе. Научилась проглатывать обиду, когда он отпускал едкие шуточки по поводу её новой причёски или купленного платья. «Ну, характер у него такой, прямой», — объясняла она самой себе. — «Зато не лицемер, говорит, что думает». И эта мысль её почему-то успокаивала.
Она вспоминала, как он учил её парковаться. Тогда, в самом начале их отношений. Он сел рядом, спокойно объяснил, а потом, когда у неё не получилось с первого раза, его тон резко изменился. «Ну что ты как курица? Руль крути! Я же сказал, крути! Совсем не соображаешь?» Она тогда чуть не расплакалась, а он, увидев её лицо, смягчился: «Ладно, не обижайся, я же для твоего блага стараюсь». И она поверила. Поверила, что унижение — это такая форма заботы.
В этот раз они ехали на юбилей его матери, Галины Степановны. Шестьдесят лет. Дата серьёзная. Игорь настоял, чтобы поехали с ночёвкой, с подарками, всё как положено. «Надо уважить стариков», — веско сказал он, и Кира, как обычно, согласилась.
Пока она крутилась перед зеркалом, выбирая платье, он вошел в комнату.
— Ты в этом поедешь? — спросил он, скрестив руки на груди.
— Да, а что? — Кира с тревогой оглядела себя. Синее платье, строгое, но элегантное.
— Слишком яркое. И вырез этот… Отец не любит, когда женщины так одеваются. Вызывающе.
— По-моему, ничего вызывающего, — она попыталась улыбнуться.
— По-твоему, — хмыкнул он. — Ладно, делай, что хочешь. Только потом не удивляйся, если отец на тебя смотреть будет косо.
И она пошла переодеваться. Надела бежевую блузку и юбку. Так спокойнее. Зачем провоцировать конфликт на ровном месте?
Дом его родителей всегда производил на неё гнетущее впечатление. Не дом, а музей. Стерильная чистота, всё на своих местах, ни пылинки, ни соринки. И тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть. Отец Игоря, Павел Андреевич, бывший полковник, был хозяином этой тишины. Он говорил мало, двигался плавно, и от одного его взгляда хотелось вытянуться по струнке. А Галина Степановна была тенью своего мужа. Тихая, бесцветная, она порхала по дому, стараясь никому не мешать, и её вечная, виноватая улыбка вызывала у Киры необъяснимую жалость.
Праздник был в самом разгаре. Приехали родственники, стол ломился от яств. Павел Андреевич сидел во главе стола, точно памятник самому себе, и благосклонно принимал поздравления. Он был душой компании, но какой-то странной душой. Рассказывал армейские анекдоты, и все смеялись — немного громче, чем следовало. Он поднимал тост, и все пили, будто по команде. В какой-то момент двоюродная тётка Игоря начала рассказывать про свою дочь, поступившую в столичный вуз. Павел Андреевич выслушал её с вежливой улыбкой, а потом сказал на всю гостиную: «Ну, гуманитарии нам тоже нужны. Кто-то же должен кофе в офисах варить». Тётка смутилась, засмеялась невпопад, а все остальные сделали вид, что это была просто шутка. Но Кира увидела, как на секунду в глазах женщины блеснула обида. И как Галина Степановна тут же поспешила сменить тему.
Кира вышла на кухню, чтобы принести ещё хлеба, и невольно замерла в дверях. Галина Степановна доставала из холодильника огромный торт, украшенный кремовыми розами. Она поставила его на стол и с какой-то детской гордостью на него посмотрела.
В этот момент на кухню бесшумно вошёл Павел Андреевич. Он не сказал ни слова, просто подошёл к столу и посмотрел на торт. Потом перевёл взгляд на жену. И в этом взгляде было столько ледяного презрения, что Кире стало физически дурно.
— Это что такое? — спросил он так тихо, что никто в соседней комнате не услышал бы.
— Тортик, Пашенька. Твой любимый, медовый, — залепетала Галина Степановна.
— Я тебя просил заказать торт в «Севере». С шоколадной глазурью. Без этих твоих плебейских розочек. Ты хоть помнишь, что я тебя просил? Или у тебя уже совсем мозги усохли?
— Я помню, Паш, но там такая очередь была… Я подумала, что этот тоже…
— Ты подумала? — он усмехнулся, но от этой усмешки по спине побежали мурашки. — Вот когда ты перестанешь думать, может, хоть какой-то толк от тебя будет. Позорище. Перед людьми стыдно.
Он развернулся и так же бесшумно вышел. А Кира смотрела на свекровь. Она не плакала. Она просто стояла, глядя на этот несчастный торт, и её плечи как-то обмякли, вся её фигура съёжилась, будто из неё выпустили воздух. Она медленно взяла нож, чтобы разрезать торт, и Кира увидела, как сильно дрожит её рука.
Обратно ехали поздно ночью. Игорь был мрачен. Он вёл машину, и его профиль в свете проезжающих фонарей казался высеченным из камня. Кира долго молчала, переваривая увиденное. Наконец, она не выдержала.
— Мне так жаль твою маму, — тихо сказала она. — Твой отец… он был так несправедлив к ней.
Игорь даже не повернул головы.
— Отец во всём прав.
Кира задохнулась от возмущения.
— Прав? Олег, это же дикость! Он её унизил перед всеми! В её юбилей!
— Никто ничего не слышал, — отрезал он. — И он её не унизил, а указал на место. Женщина должна слушать, что говорит мужчина. Особенно, если у самой ума не хватает. Мать у нас добрая, но бесхребетная. Если бы отец её в руках не держал, она бы давно на голову ему села.
Он говорил это так буднично, так уверенно, словно цитировал учебник по семейной жизни. А Кира смотрела на него, и мир переворачивался. Человек, с которым она спала в одной постели, с которым собиралась прожить жизнь, только что оправдал жестокость и унижение. И не просто оправдал. Он назвал это нормой. Правильной моделью семьи.
— Так вот чему он вас с братом учил? — прошептала она.
— Да, учил. Учил, как быть мужиком, а не подкаблучником. И тебе бы, кстати, не помешало поучиться у матери покорности. А то слишком много своего мнения стало в последнее время.
Эта фраза стала последним ударом. Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове была пустота. Не было ни обиды, ни злости. Только холодное, звенящее осознание. Она живёт с копией. С усовершенствованной версией Павла Андреевича. И её будущее — это будущее Галины Степановны. Будущее с дрожащими руками и вечным страхом сказать или сделать что-то не так.
На следующий день она встретилась с подругой, Светой. Они сидели в кафе, и Кира, сама от себя не ожидая, начала рассказывать. Не про торт. Про атмосферу, про напряжение, про то, как ей было не по себе.
— Да ладно тебе, Кир, — отмахнулась Света. — Все эти старики советской закалки такие. Строгие. Мой свёкор тоже не подарок.
— Дело не в строгости, Свет. Дело в… в каком-то презрении.
— Ну, знаешь, мужики вообще с другой планеты. Мой тоже иногда такое ляпнет, хоть стой, хоть падай. Главное, чтобы не пил, не бил и деньги в дом носил. А остальное… можно и потерпеть. Ты своего Игоря любишь?
— Люблю, — неуверенно ответила Кира.
— Ну вот. А он тебя. Просто он мужик. Настоящий. Не то что нынешние, женоподобные. Он за тебя горой встанет, если надо будет.
Кира вернулась домой в ещё большем смятении. Может, Света права? Может, она всё преувеличивает? Может, это и есть «настоящий мужик», а она со своими тонкими чувствами просто не вписывается в эту модель? Она почти убедила себя в этом. Почти.
А потом был тот вечер. Тот самый, с пультом. Такая банальность, что было даже смешно. Он не мог его найти.
— Кира, где пульт? Ну сколько раз тебе говорить, клади всё на место!
Раньше она бы бросилась на поиски. С виноватой улыбкой, лишь бы сгладить его раздражение. Но сейчас она спокойно ответила, не отрываясь от вышивания:
— Я не брала его. Посмотри под пледом.
Он замер.
— Ты мне будешь указывать, где смотреть? — в его голосе зазвенели те самые, отцовские нотки. — Я пришёл с работы, я устал, я хочу отдохнуть! А из-за твоей безалаберности я должен по дому рыскать?
Она подняла на него глаза. Спокойно, без вызова. И впервые за пять лет сказала то, что думала на самом деле.
— Игорь, я тоже устала. И я не хочу сейчас искать пульт.
Это было как взорвать бомбу. Он подошёл вплотную, его лицо исказилось.
— Ах вот оно что! Характер показываем! Ну, я смотрю, поездка к родителям пошла тебе не на пользу. Насмотрелась на мать, решила, что тебе тоже всё можно? Так я тебе объясню. С вами, бабами, по-хорошему нельзя. Только дашь слабину — всё, конец. Отец прав, тысячу раз прав!
Он говорил, а Кира смотрела на него и не видела своего мужа. Она видела чужого, злобного человека, который повторял, как мантру, слова своего отца-тирана.
Она молча встала, обошла его и пошла в спальню. Он что-то кричал ей вслед, но звук доносился до неё как будто сквозь толщу воды. Она закрыла за собой дверь. Подошла к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела женщина с незнакомым, решительным лицом.
В этот самый момент она поняла, что больше не боится. Не боится его криков, его гнева, его презрения. Самое страшное уже случилось — она увидела правду. И эта правда делала её свободной. Слово «развод» возникло в её сознании не как трагедия, а как единственно верный диагноз. И она знала, что лечение будет долгим, но она справится. Потому что остаться — означало умереть заживо.