В тот раз, помню, денек выдался ясный, сентябрьский. Утро такое, знаете, тихое, умиротворенное, когда кажется, что ничего плохого и случиться-то не может. А у меня на сердце скребет что-то, ноет потихоньку, как старая рана на погоду. И точно, не обмануло чутье. К обеду дверь в мой медпункт тихонько так скрипнула, будто боялась потревожить тишину, и вошла Анечка, внучка Марии Васильевны.
Девка - красавица выросла, глаз не отвести. Коса русая, тяжелая, до самого пояса. Глаза - два синих озерца, васильки чистые. Светится вся, как новенький пятачок, аж смотреть больно. И было отчего - жениха себе нашла, Игоря. Парень городской, приезжал к родне в наше Заречье на лето. Головастый, руки на месте, а на Аню нашу смотрел так, будто она одна на всем белом свете. Свадьбу вот-вот играть собирались, все село уже судачило, какие пироги печь будут.
А только сейчас отчего-то не светилась она. Словно лампочку в ней выкрутили. Села на краешек кушетки, обитой старым дерматином, руки на коленях сцепила так, что костяшки побелели. Молчит. Смотрит в одну точку, на мою герань на подоконнике.
Я чайник на плитку поставила, травы свои душистые достаю, баночками стеклянными позвякиваю.
- Что, Анечка? - спрашиваю ласково, будто невзначай. - Давление скачет перед свадьбой? Дело-то житейское, волнительное.
Она головой качнула медленно, а в глазах-озерцах вода поднялась, вот-вот через край плеснет.
- Хуже, Валентина Семёновна... Ох, хуже...
И рассказала. Голос тихий, срывающийся.
Сидели они вчера вечером с Игорем на крылечке у бабушки, том самом, что дед ее, Михаил, еще мастерил. Ночь теплая была, звезды крупные, как рассыпанная соль. И он, обняв ее крепко, так мечтательно и говорит в самое ухо: «Вот сыграем свадьбу, Анют, и сразу дом бабкин на продажу выставим. Он хоть и старенький, а земля тут у реки, дорогая. Нам как раз на первый взнос на квартиру в городе хватит! Купим свою, уютную, красивую, представляешь? С балконом!».
Слушаю я Аню, а у самой сердце в пятки ушло. Я ведь дом этот помню, когда он еще не стареньким был. Помню, как Васильевна с мужем своим, Михаилом, жили в нем. Как смеялись они, когда крышу перекрывали. Как с дочкой своей, Верой, Аниной мамой играли. Весь дом этот смехом детским пропитан, слезами просолен, любовью продут насквозь. Каждая трещинка на стене, каждая скрипнувшая половица - это все память. А для Игоря, видать, это просто «актив», как они по-городскому говорят. Просто кубометры дерева на сотках земли.
- А бабушка что? Слышала? - спрашиваю тихо, боясь ответа.
- Слышала, - шепчет Аня, и первая слеза, крупная, горячая, все-таки скатилась по щеке. - Она в комнате была, у окна стояла, сделала вид, будто герань поливает. Но я видела в отражении, Семёновна... видела, как у нее плечи дрогнули и опустились. Она и слова не сказала, ни упрека, ни вздоха. Только будто... съежилась вся. Потухла в один миг. А сегодня с утра и вовсе слегла, говорит, сердце колет и дышать тяжело.
Батюшки, думаю. Вот тебе и квартира с балконом. Одному - мечта розовая, а другому - как ножом по живому. Взяла я свою старенькую, потертую фельдшерскую сумку, тонометр и пошла к Марии Васильевне. Не лечить даже, а просто рядом побыть.
Иду по нашей улице, а сама думаю. Парень-то, Игорь этот, он ведь не со зла. Добрый парень, работящий, Анну на руках носит, пылинки сдувает. Просто он другой, из другого теста слеплен. Он не знает, что такое посадить у крыльца молодую яблоньку, когда дочка родилась, и смотреть, как они вместе растут - деревце и девочка. Он не помнит, как пахнет свежескошенное сено на сеновале, где в детстве от грозы прятались. Для него дом - это стены и крыша. А для Васильевны дом - это живое существо. Это ее душа, ее продолжение.
Захожу к ней в избу. А там... тишина такая, в ушах звенит. Пахнет сушеными травами, мятой, валерьянкой. И еще чем-то неуловимо-печальным, как остывающей золой в печи. Лежит моя Васильевна на своей кровати с пуховой периной, отвернувшись к стене, маленькая такая, ссохшаяся. Словно из нее за одну ночь все соки жизненные вытянули.
- Васильевна, здравствуй, - говорю. - Это я, Семёновна. Дай-ка, послушаю тебя, голубушка.
Она повернулась, а глаза - пустые. Как угли погасшие. Ни слез, ни обиды, только усталость вселенская, смертная. Давление померила - низкое, пульс - как ниточка, еле-еле бьется.
- Не надо, Валюша, - говорит еле слышно, губы почти не шевелятся. - Отжила я свое. Пусть молодые живут, как хотят. Мне уж все равно.
И смотрю я на нее, на ее руки, что лежат поверх одеяла, иссохшие, в синих жилках, и понимаю: это не сердце у нее болит. Это душа ее из тела уходит. Уходит вслед за домом, который уже мысленно продали и оценили. Лекарствами тут не поможешь.
Посидела я с ней, за руку подержала. Анечке валерьянки накапала, сама выпила. И вдруг слышим - на улице машина подъехала, дверцей хлопнула. Шаги по тропинке быстрые, решительные. И в сени, не стучась, влетает Игорь. Без пакетов, без улыбки. Взволнованный.
- Аня! Я тебе звонил, ты трубку не берешь! Я уж все телефоны оборвал! Что случилось? - он перевел взгляд с заплаканной Ани на меня, потом на неподвижную фигуру на кровати. - Мария Васильевна? Вам плохо?
Он подошел ближе, и я увидела в его глазах не легкомыслие, а настоящую тревогу.
- Я в город мотался по делам, возвращаюсь - тебя нет, телефон молчит. Тетя Катя, соседка, сказала, что видела, как ты к Семёновне бежала вся в слезах, а потом вы сюда пошли. Я сразу сюда. Что стряслось? Врача из района вызвать? Я мигом!
Он и вправду хороший парень. Заботливый. Только забота у него городская, деловая. Он проблемы привык решать - быстро, конкретно. Вызвать, отвезти, заплатить. А тут дело не в деньгах.
- Успокойся, соколик, - говорю ему тихо. - Не надо врача. Давление упало у бабушки твоей. От переживаний.
Он нахмурился, не понял.
- От каких переживаний? Все же хорошо было…
Аня подняла на него глаза, полные слез и укора, и он осекся. Кажется, начал догадываться, но связать слова про квартиру и вот эту тихую беду в комнате еще не мог. Он подошел к кровати, неловко коснулся плеча Васильевны.
- Мария Васильевна, может, вам в больницу? Мы вас в лучшую клинику определим, там врачи, оборудование…
Он говорил искренне, с желанием помочь. Он, городской парень, привык, что любую проблему можно решить: сломалось – чини, заболело – лечи в хорошей больнице, нужны деньги – работай. А тут его понятный мир дал трещину. Он предлагал лучшее, что знал, – а в ответ была только эта глухая, звенящая тишина и неподвижная спина под стареньким одеялом.
Васильевна даже не пошевелилась. Словно и не слышала его. Будто ушла в себя так глубоко, что никаким врачам ее оттуда не достать.
Я положила свою руку на плечо Игоря.
- Это, милок, в больнице не лечат, - сказала я тихо-тихо. - Это не та хворь.
Он обернулся ко мне, в глазах полное непонимание. «Как это не лечат? Все лечат!» – было написано на его лице. И в этот момент я увидела, как Анечка, сидевшая до этого тихо, как мышка, медленно поднялась. Вся кровь отхлынула от ее лица, остались только два огромных, потемневших от горя васильковых глаза.
Она подошла к Игорю и взяла его за руку.
- Игорь, - ее голос дрожал, но в нем появилась сталь. - Пойдем.
Она вывела его в сени, прикрыв за собой дверь а я осталась с Васильевной. Пусть поговорят. Иногда слова лечат лучше любых капельниц. Я села на стул, взяла Марию за прохладную, безвольную руку и стала просто ждать. А за приоткрытой дверью сначала была тишина, а потом я услышала сдавленный шепот Ани.
- Ты не понимаешь, Игорь… Ты совсем не понимаешь, - шептала Аня. - Это не просто дом. Вот это крыльцо… здесь дед Миша посадил меня на колени и вырезал мне первую свистульку. Вот эта яблоня у окна – ее посадили, когда мама родилась. Она росла вместе с ней. А вон на этой ступеньке – я в семь лет упала с велосипеда и разбила коленку, а бабушка меня на руках домой несла и плакала больше меня.
Голос ее срывался.
- Ты думаешь, ей нужна твоя клиника? Ей нужна ее жизнь! А ты вчера… ты вчера пришел и сказал, что заберешь у нее все. Не стены. Память. Она слышала, Игорь. Она все слышала. И она просто… перестала хотеть жить. Она решила, что стала нам обузой. Что ее жизнь, ее дом – это просто помеха нашему счастью.
Наступила тишина. Долгая, тяжелая. Я представила лицо Игоря, его растерянность. Он ведь хотел как лучше. Он искренне хотел для своей Ани хорошей, комфортной жизни. Он просто не знал, что у счастья бывает другая цена.
Потом я услышала его глухой, изменившийся голос:
- Аня… я… я не думал. Я просто… первый взнос, ипотека… Я не думал, что это… вот так. Я думал, она с нами в город поедет. Будем о ней заботиться…
Снова тишина. И вдруг я услышала то, чего совсем не ожидала. Тихий мужской всхлип. Один, короткий.
- Что же я наделал… Господи, какой же я идиот… Аня, прости.
Я сидела в комнате и чувствовала, как по моим щекам тоже катятся слезы. Не от жалости. От чего-то другого. От понимания, что вот сейчас, в этих темных сенях, рождается нечто настоящее. Семья, где учатся понимать боль другого.
Дверь тихонько скрипнула. Вошел Игорь. Один. Аня осталась в сенях. Он был бледный, осунувшийся. Он молча прошел через комнату, опустился на колени у кровати. Не на стул сел, а прямо на старые, выкрашенные доски пола.
Он осторожно, будто боясь спугнуть, взял другую руку Марии Васильевны в свои ладони.
- Мария Васильевна… - сказал он тихо, и голос его дрогнул. - Простите меня. Дурака молодого… Я ведь ляпнул, не подумав. Не со зла. Никто ваш дом продавать не будет. Никогда. Это ваш дом. И наш теперь тоже, если пустите…
Он замолчал, просто держал ее руку в своих.
И тут случилось чудо. Маленькое, тихое, деревенское чудо. Я почувствовала, как пальцы Васильевны чуть дрогнули. Еле-еле. А потом она медленно, с усилием, повернула голову и посмотрела на Игоря. В ее пустых глазах стояли слезы. Первая слезинка медленно покатилась по морщинистой щеке.
- Водички… - прошептала она.
Батюшки! Да это была самая важная просьба на свете! Игорь подскочил, чуть не сбив табуретку, налил из графина в стакан воды, руки его дрожали так, что вода расплескивалась. Он приподнял ей голову, помог отпить.
Она сделала глоток, другой. И посмотрела на него уже по-другому. Не как на чужого, а как на своего. Непутевого, но своего.
На следующий день, вечером, когда я шла домой, уже в сумерках, я проходила мимо их дома. В окне горел тёплый свет. Я заглянула внутрь. У кровати Марии Васильевны, на скамеечке, сидели Игорь и Аня - он что-то ей рассказывал. А она смотрела на него, улыбалась, и в её глазах снова теплился огонёк.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.