Глава 27. В походном шатре Османа, служившем штабом и залом совета, воздух можно было резать ножом. Тяжелый, спертый, он был пропитан запахом пота, нервного ожидания и пролитого вина, которым беи пытались смыть усталость и горечь.
На грубо сколоченном столе лежала развернутая карта поля битвы, уже казавшаяся бессмысленной. Главное сражение закончилось, но теперь начиналась другая война — война за плоды победы.
— Казнить их всех! — голос Бамсы-бея, старого волка, потерявшего в этой бойне десятки своих джигитов, был подобен рыку раненого медведя. Он ударил своим огромным кулаком по столу так, что подпрыгнули оловянные кубки.
— Я видел, как стрела пробила горло юному Али, сыну моего молочного брата... его кровь на моих руках! А вы говорите о золоте? За каждого нашего воина — десять вражеских голов! Око за око!
— Твоя ярость справедлива, Бамсы, но она не накормит вдов и не отстроит сожженные деревни, — возразил ему Самса-чавуш, человек прагматичный до мозга костей. Его пальцы нервно теребили бороду.
— Это тысячи пленных! Тысячи сильных, здоровых мужчин. Продать их на невольничьих рынках Алеппо — и мы получим столько золота, что сможем построить новые крепости, закупить лучшее оружие и платить воинам жалованье, о котором они и не мечтали!
Тургут-бей, до этого молча слушавший спор, поднял свои усталые глаза.
— И то, и другое — путь мести и наживы, — проговорил он тихо, но веско.
— Мы сражались за справедливость. Казнь тысяч безоружных — это не справедливость, а бойня. Продажа их в рабство уподобит нас работорговцам, а не создателям государства. Мы должны показать, что мы иные.
Именно в этот момент в шатер вошел Осман. Полог откинулся, и на мгновение в полумрак ворвалась полоса яркого утреннего света, ослепив присутствующих. Все споры мгновенно смолкли.
Осман не спал всю ночь, и его лицо под слоем дорожной пыли и запекшейся чужой крови казалось высеченным из камня. В глазах его не было ни триумфа победителя, ни радости. Лишь бездонная, вселенская усталость человека, заглянувшего в ад и вернувшегося оттуда в одиночестве.
Он молча прошел к столу. Его взгляд скользнул по карте, но видел он не стрелки и тактические знаки. Он видел лица. Лица своих воинов, верных братьев, без колебаний шагнувших в расставленную им же смертельную ловушку. Он видел лица совсем молодых византийских солдат, обманутых своими командирами. Но дольше и мучительнее всего он всматривался в невидимые лица воинов Гермияна.
Тех, кто поверил его слову, сыграл позорную роль беглецов и погиб как герой, приняв на себя первый, самый страшный удар имперской кавалерии. Эта мысль, что его величайшая победа была построена на величайшем обмане, лежала на его душе свинцовым грузом.
— Нет, — произнес он, и его хриплый, тихий голос прозвучал в наступившей тишине как удар грома. Все беи замерли, вперив в него взгляды. — Мы не будем их ни казнить, ни продавать.
Бамсы недоверчиво качнул своей седой головой, собираясь возразить. Самса застыл с полуоткрытым ртом. Тургут смотрел на своего повелителя с тревогой и зарождающимся пониманием.
Не сказав больше ни слова, Осман развернулся и вышел из душного шатра. Ему нужен был воздух, чтобы не задохнуться от тяжести принятых решений.
***
Первым делом он направился в лагерь воинов Гермияна. Здесь не было ни песен, ни победных криков. Лишь густое, вязкое молчание, прерываемое скрипом точильных камней, лязгом чинимого оружия да тихими стонами раненых.
Когда Осман вошел в расположение их лагеря, десятки тяжелых, холодных взглядов впились в него. В этих взглядах не было ненависти, но была горечь и немой, тяжелый упрек.
Ягмур, их командир, тот самый, что в бою сразил имперского генерала Музалона, отложил свой меч и шагнул навстречу Осману. Его рука не лежала на рукояти, но все его тело было напряжено, как тетива лука.
— Мы заплатили кровью за твою хитрость, Осман-бей, — сказал он негромко, но его голос разнесся по всему лагерю.
— Мы поверили твоему слову и надели на себя маски трусов. Наши лучшие джигиты пали, чтобы твоя ловушка захлопнулась. Чем ты заплатишь за их честь и их жизни?
Осман смотрел не только в глаза Ягмура, но и в глаза сотен других воинов, стоявших за его спиной.
— Братья, — начал он, и в его голосе не было ни капли высокомерия, лишь равная им всем усталость и скорбь.
— Вчера вы были наживкой. Вы сыграли самую трудную и самую почетную роль. Вы показали врагу спины, чтобы потом вонзить ему меч в самое сердце.
— И вы были не наживкой. Вы были тем стальным щитом, о который разбился первый, самый яростный удар имперской армии. Каждый из вас — герой. А память о каждом павшем будет жить вечно в наших сердцах и наших молитвах.
Он сделал паузу, давая словам впитаться в настороженную тишину.
— Но я знаю, что слова — это ветер. А горечь утраты реальна. И я отвечу на вашу доблесть не словами, а делом. Я объявляю: каждая семья павшего в этой битве воина из племен Гермиян и Омер-бея получит двойную долю всей военной добычи! Но и это не все. Каждая из этих семей получит лучшие, самые плодородные земли в долинах вокруг Бурсы, освобожденные от всех налогов на десять лет! Ваши дети и внуки будут жить в достатке, помня о великом подвиге своих отцов.
Он повернулся прямо к Ягмуру.
— А ты, Ягмур-бей, отныне не просто союзный командир. Ты входишь в мой главный военный совет. Твой голос будет звучать рядом с голосом Тургута и Бамсы, и твой меч будет решать судьбу наших будущих походов.
Это было неслыханно. Он не просто откупился от союзников богатством. Он разделил с ними власть, признав их доблесть и мудрость равной доблести и мудрости своих ближайших соратников.
В этот самый миг лед в глазах гермиянцев начал таять. Суровые лица воинов смягчились. Они пришли сюда как временные союзники. А остались как братья, навеки связанные с Османом узами общей крови, общей славы и общего будущего.
***
Следующим его шагом был разговор с тысячами пленных. По его приказу их собрали на широкой равнине. Изможденные, в рваной одежде, они сидели на земле, ожидая своей участи — быстрой смерти от меча или медленной смерти в рабстве.
Осман вышел к ним почти без охраны, в сопровождении лишь нескольких нукеров, чем вызвал изумленный и тревожный шепот в рядах собственных беев, наблюдавших за этой сценой с холма.
— Воины Ромеи! — голос Османа, усиленный его мощными легкими, разнесся над головами пленных. Они подняли на него глаза, полные страха и затаенной ненависти.
— Ваш император послал вас на верную смерть. Ваш полководец завел вас в ловушку и сгинул. Ваша империя прогнила изнутри и больше не может защитить даже своих лучших солдат. Я предлагаю вам выбор. Вы можете вернуться домой. Прямо сейчас. В свои разоренные деревни, к своему слабому императору, который снова пошлет вас умирать. Я даю вам свободу.
Над полем повисла оглушительная тишина. Пленные не верили своим ушам. Это было немыслимо. Победитель дарует свободу, не требуя выкупа? Но Осман продолжил, и его следующие слова были еще более шокирующими.
— Но есть и другой путь. Для тех из вас, кто молод, силен и не имеет за душой ни клочка земли, ни дома. Вступайте ко мне на службу! Я создаю новую армию. Армию не племенных ополченцев, а профессиональных воинов. Пехоту, какой еще не было на этой земле. Вы будете получать регулярное жалованье золотом. Вы получите землю после верной службы. Ваша вера и ваши обычаи будут под моей защитой. Ваша единственная обязанность — верность не племени, не народу, а лично мне, Осману-бею, и государству, которое мы построим вместе. Выбор за вами.
— Он безумец, — прошептал Тургут, стоявший чуть поодаль.
— Он дает оружие в руки тем, кто еще вчера пытался нас убить. Они же вонзят нам нож в спину при первой возможности.
— Нет, Тургут, — ответил Осман, не оборачиваясь, его взгляд был прикован к толпе пленных.
— Человек, преданный один раз своим господином, будет искать того, кому сможет служить верой и правдой до конца своих дней. Мы не просто разоружили вражескую армию. Мы вытянем из нее ее жизненную силу, ее молодых и отчаянных воинов, превратив их в фундамент нашей собственной, новой, регулярной армии.
Это был гениальный и дьявольски рискованный ход. Он превращал вчерашних врагов в строителей своей будущей империи.
Ночь опустилась на лагерь. Смертельно уставший, Осман сидел в своем шатре. Огарок свечи бросал дрожащий свет на его лицо. Казалось, все главные пожары потушены, все узлы развязаны.
Он разбирал донесения, когда полог шатра резко отлетел. Внутрь, спотыкаясь, буквально ввалился запыхавшийся гонец.
Это был один из личных нукеров Аксунгара, оставленных в Бурсе. Его одежда была в дорожной пыли, а лицо выражало крайнюю степень тревоги.
Он рухнул на одно колено, пытаясь отдышаться.
— Что там? — вскинулся Осман.
— Шпион Василий? Новая вылазка из крепости?
— Хуже, мой Бей! Гораздо хуже! — выдохнул гонец.
— Вести из столицы! Прибыла... делегация. Большая, богатая. Не из Константинополя.
Сердце Османа тревожно екнуло.
— Откуда? — его голос стал жестким.
Гонец поднял на него испуганные глаза, в которых отражалось пламя свечи.
— С востока, мой Бей. Это Караманиды. Их великий визирь, хитрый и умный, как старый лис, прибыл, чтобы «поздравить» тебя с великой победой и «обсудить будущее всех тюркских бейликов».
Осман замер. Его взгляд упал на карту. Он только что сокрушил своего главного врага на западе — Византийскую империю.
И в тот же самый миг, когда он вырвал клык у орла, за его спиной, на востоке, бесшумно поднял голову другой, возможно, еще более опасный хищник. Другой тюркский бейлик. Его «братья».