Когда она пришла ко мне поздно вечером (уложив детей. Поцеловав мужа. Оставив на плите теплый ужин. Оттерев присохшую к тарелке после завтрака гречку), я понимал, что это неизбежно.
Было ли мне хреново? Очень.
Она молча, не поднимая глаз, прошмыгнула в квартиру, а я сжал зубы так, что еще немного, и они раскрошились бы у меня во рту.
Раздражало все: ее смелость, которой не хватило у меня, ее хрупкость, ее отчаяние и страх, считанный по опущенным плечам, на котором сохли пятна летнего дождя.
Она боялась, что я ее прогоню. А я, ничтожный слабак, помог снять плащ. Из кармана выпала красная машинка. Она быстро подняла ее и впервые на меня посмотрела. Испуганно. Затравленно.
Про себя я сматерился. В своем решении она не сомневалась. Но боялась, что я при виде будничного доказательства ее семейного счастья струшу, пойду на попятную.
Чтобы успокоить ее, взять на себя половину ответственности за будущее преступление, я забрал машинку у нее из рук и положил на комод. Она только моргнула, но все поняла. Я ее соучастник.
Нам обоим было бы легче, если бы ее муж и мой друг оказался домашним тираном, абьюзером, негодяем в семье. Тогда я стал бы не защитником, рыцарем, героем. А не вором. И то, что Люся видела во мне защитника, героя, рыцаря, этот ее глобальный самообман, который я не имел смелости разрушить, выжигая все у меня внутри. Но парадокс. Чем идеальнее я выглядел в ее глазах, тем больше любил ее, чужую жену. Запретную женщину, о которой хотелось заботиться. Не просто тащить в постель, а защищать, оберегать, творить ради нее. Совершать подвиги.
Ах, если бы ее муж и мой друг был мерзавцем! Но он был обычным человеком. Где-то хорошим, где-то не очень. Он жил с Люсей слишком много лет, чтобы смотреть на нее моими глазами. Слишком просто ему досталась честь заботиться о ней, растить вместе потомство.
Слишком поздно я сам увидел ее. Столько лет смотреть сквозь, а каким-то проклятым вечером, уходящее солнце запуталось в ее волосах – кудрявых, жестких, небрежно скованных заколкой. Взгляд мой застыл. Захотелось подойти, освободить ее волосы и солнце, которое в них трепыхалось.
А потом она неловко тряхнула головой, заколка отскочила, волосы рассыпались по плечам. Я подскочил, чтобы помочь, а сам украдкой прикоснулся к ее пряди. И вовсе они оказались не жесткие. А наоборот. Мягкие и послушные.
Или правильно, что я так долго был слеп, что тогда, когда мы с ней познакомились, не я, а Костя стал ухаживать, влюбил, завоевал, привык. И перестал видеть в ней чудо. Видеть женщину, желания которой хочется угадывать, предвосхищать.
И Люся все поняла. По ее взглядам, по тому, как она одергивала руку, когда моя оказывалась слишком близко, по тому, как краснела украдкой – по всем этим очевидным признакам я понял, что моя любовь взаимна.
И возненавидел себя. Мне надо было бежать. Поссориться с Костей. Жениться. Но я, как последний подлец, тащился к ним в дом, приносил цветы «для твоей жены», расставлял чашки, бегал для нее за кофтой.
И ничего не предпринимал.
Я трус. Она оказалась смелее и отчаяннее меня. Поэтому она здесь. А меня хватило только на то, чтобы впустить.
-Это только один раз, - сказала она. - Я не могу по-другому. Я умру.
-Я уеду, - соврал я.
Она не стала меня отговаривать.