Знаете, моя парикмахерская – она как тихая гавань. Фен жужжит, ножницы щелкают, запах лака в воздухе висит… И под этот мерный гул женщины раскрываются. Не сразу, конечно. Сначала о погоде, о ценах. А потом, когда видят в зеркале не только свое отражение, но и мои глаза, которые не осудят, – начинается самое главное. Начинается жизнь.
Вот так и с Лидой было. Она ко мне уже лет десять ходит. Тихая, интеллигентная, всегда в строгое каре стрижется, волосок к волоску. Работает в какой-то крупной IT-компании, должность у нее серьезная, зарабатывает хорошо. Одна живет, в своем доме за городом. Сама его построила, с нуля. Мечта, а не жизнь, казалось бы. Но садится она ко мне в кресло, а глаза – как у побитой собаки. Пустые и потухшие.
И вот в этот раз молчала она дольше обычного. Я уже кончики подровняла, филирую, а она смотрит на себя в зеркало и будто не видит. Потом вздохнула так тяжело, что у меня самой сердце сжалось, и начала рассказывать. А я стригу и слушаю, и волосы у меня на затылке шевелятся от ее истории.
- Ксюш, я так устала, – начала она тихо, будто боялась, что кто-то подслушает. – «Я всю жизнь для них живу, а им все мало».
- Для них – это для ее семьи. Мама, пенсионерка, и младший брат, Олег, со своей женой и тремя детьми. Вся эта орава жила на ее шее, причем так плотно и уверенно, будто это их законное право. Лида вкалывала как проклятая, с самого института. Сначала, чтобы маму поддержать после смерти отца. Потом, чтобы брату помочь «на ноги встать». Брат, правда, на ноги вставать не спешил. Женился, настрогал троих детей в однокомнатной квартире и продолжал сидеть на сестриной зарплате.
Она им покупала продукты. Она оплачивала их коммуналку. Она одевала племянников, собирала их в школу, платила за кружки. Отпуск? Только если для мамы с семьей брата на море. Себе – в лучшем случае пару дней на даче, которую она тоже купила и на которой они все отдыхали, оставляя после себя горы мусора.
- Они даже спасибо не говорили, – шепчет Лида, а у самой по щеке слеза покатилась, оставив на пудре мокрую дорожку. – Все воспринималось как должное. Я же старшая, я же успешная, я должна. А Олег… он же мужчина, ему тяжело.
Я слушаю, а у самой руки чешутся взять машинку и оболванить налысо не ее, а этого Олега. Жлобяра великовозрастный. Но я молчу. Я тут не судья, я – уши. Лида выдыхает, теребит край пеньюара и продолжает.
Апофеоз всего этого театра абсурда случился неделю назад. В воскресенье, как обычно, вся компания нарисовалась у нее в доме на «семейный обед». Лида с утра у плиты, наготовила, накрыла. Сели за стол. И тут мать, отодвинув тарелку с Лидиным фирменным пловом, начала атаку.
- Лидочка, нам поговорить надо серьезно», – завела она своим скрипучим голосом, от которого у Лиды всегда все внутри сжималось.
Разговор, как оказалось, был о доме. О ее доме. Который она построила на свои кровные, в котором каждая розетка, каждый гвоздик – это ее бессонные ночи и работа на износ.
- Понимаешь, дочка… – начала мать издалека. – Олежке совсем тесно. Трое детей, однушка… не дело это. А у тебя – хоромы. Одной-то зачем столько? Ты бы отдала дом Олегу. А сама бы к нам переехала, в его квартиру. Все равно ты все время на работе, тебе много места не надо. А им нужнее.
Лида рассказывает, а я вижу эту картину как наяву. Сидит она за столом, который сама накрыла, в доме, который сама построила, и слушает, как ее, живую, здоровую, по сути, хоронят. Отдают ее единственную крепость, ее место силы. Брат Олег сидит, потупив глазки в тарелку, жрет ее плов и согласно кивает. А его жена смотрит на Лиду с такой наглой надеждой, что хоть святых выноси.
- И знаешь, Ксюш, – говорит Лида, и голос у нее впервые за весь рассказ становится твердым, как сталь, – я всегда терпела. Обиды, просьбы, вечное "ты должна". Но тут… Тут во мне будто что-то оборвалось. Стеклянный потолок, о который я билась всю жизнь, с треском рухнул мне на голову.
Она посмотрела на мать. Потом на брата. И впервые за сорок пять лет увидела их по-настоящему. Не родных людей, а… паразитов. Чужих, жадных, которые готовы сожрать ее и не подавиться.
Она встала. Медленно, как в замедленной съемке. Взяла со стола свой телефон и ключи от машины. В доме повисла тишина, даже дети перестали шуметь.
- Так, – сказала Лида так спокойно, что самой страшно стало. – Раз им нужнее, то забирайте. Прямо сейчас.
Мать просияла. «Вот умница, дочка! Я знала, что ты у меня…»
- Только есть один нюанс, – перебила ее Лида. – Дом я отдаю. А вот его содержание – это теперь полностью ваша забота. Налог на недвижимость, коммуналка – тысяч тридцать в месяц, не меньше. Газовый котел скоро менять, это еще тысяч сто. Плюс еда на вашу ораву, одежда, школа, бензин для машины, на которой вы сюда приехали… Вы же справитесь? Ты же, Олег, мужчина, ты же сможешь обеспечить свою семью в этом прекрасном доме?
Лицо у брата вытянулось. Он что-то промычал про то, что у него зарплата маленькая. Жена его зашипела: «Лида, ты что такое говоришь? Ты же сестра!
- Ах, да, я же сестра, – Лида усмехнулась. – Я та, на чьей шее вы сидели двадцать лет. Я та, чьи деньги вы профукали. Я та, кого вы сейчас решили выселить из собственного дома, потому что "вам нужнее". Так вот, дорогие мои. Этот аттракцион невиданной щедрости закрывается. Навсегда.
Она повернулась к матери: «И ты, мама. Ты хоть раз в жизни спросила, чего хочу я? Не чего я должна, а чего я хочу? Ты вырастила сына-инфантила и дочь-жертву. Поздравляю. Только жертва больше не хочет играть в эту игру».
Она не стала их выгонять. Она просто ушла сама. Села в машину и уехала. Сняла номер в гостинице. Отключила телефон. Впервые за много лет она была одна. И это была не та звенящая пустота одиночества, а пьянящая тишина свободы.
Через день она включила телефон. Сотни пропущенных. От матери, от брата, от его жены. Сообщения, полные сначала недоумения, потом гнева, потом откровенных оскорблений и проклятий. Она читала их с холодным спокойствием. Все это больше ее не трогало. Она будто смотрела на это со стороны.
Она позвонила юристу. Составила официальное письмо, в котором уведомила брата, что с такого-то числа прекращает любую финансовую помощь и просит освободить ее дачу, на которую они тоже имели виды. Поменяла замки в своем доме. Заблокировала их номера. Все. Точка.
- Самое страшное, знаешь что? – спросила она, глядя на меня в зеркало. – Мне не было их жаль. Ни капельки. Только жгучий стыд за себя. За то, что позволила так долго с собой обращаться.
Прошло полгода. Брат с семьей так и живет в своей однушке. С Лидой они не общаются. Мать иногда звонит с чужих номеров, плачет, давит на жалость, говорит, что Лида ее в гроб вгонит. Лида спокойно кладет трубку.
Она не стала другой. Она не начала вдруг путешествовать по Бали или заводить бурные романы. Нет. Она просто начала жить. Для себя. По выходным она теперь не стоит у плиты в ожидании нахлебников, а гуляет в лесу со своей собакой, которую давно мечтала завести. Она записалась на курсы итальянского. Она купила себе красивое платье – не на выход, а просто так.
И знаете, смотрю я на нее в зеркало, а она как будто выше стала. Плечи расправила. В глазах появился блеск. Та же стрижка, то же каре. Но человек совершенно другой. Живой.
Она ушла, оставив на столике щедрые чаевые. А я еще долго сидела в пустом зале, где пахло лаком и чужой, но такой знакомой болью. И думала вот о чем.
Сколько же в нас, в женщинах, этого дурацкого, жертвенного терпения заложено? И где она, та самая черта, перейдя которую, ты предаешь не их, а себя?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!