Катерина Ивановна была из тех клиенток, что становятся частью расписания, частью твоей собственной жизни. Интеллигентная, тихая, бывшая библиотекарша с прямой спиной и руками, покрытыми сеточкой старческих вен. Каждые полтора месяца, в среду, в десять утра - «Ксюшенька, мне как обычно, форму подровнять».
А потом привычный ритм сломался. Однажды она пришла не в свою среду. Села в кресло, и я увидела, что ее руки мелко дрожат. И еще - на левом запястье, которое она неловко прятала под рукавом кофты, темнел уродливый синяк.
- Катерина Ивановна, что у вас? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
Она долго смотрела на свое отражение в зеркале. Будто не узнавала.
- Волосы, Ксюша, стали совсем чужие, - тихо ответила она. - Лезут, как с чужой головы. Наверное, от нервов.
В тот день она ничего больше не сказала. А через неделю в кресло напротив меня села ее внучка, Алина. Яркая, звонкая, вся - нетерпеливое движение. Пахнущая модными духами и юностью. Я стригла ее с детства, помню ее смешные косички. А теперь она крутила в руках дорогой телефон и громко обсуждала с кем-то свадебные платья.
- Представляешь, Ксюш, мы с Пашей решили расписаться! - щебетала она. - Нужно только квартирный вопрос решить. Бабуля моя совсем плоха стала, заговаривается. Вцепилась в свою «двушку», как в последний окоп. А нам ведь жить где-то надо. Ей-то что, одной? Пора бы уже и на покой, в казенный дом. Там и присмотр, и компания.
Она говорила это легко, как о погоде. Я молча стригла ее густые, блестящие волосы и чувствовала, как холодеет у меня внутри. Я видела ее глаза в зеркале - в них не было злости. Была только непробиваемая, детская уверенность в собственной правоте. Уверенность, которую могли вскормить только годы обожания и всепрощения.
Драма разворачивалась на моих глазах, как медленная театральная пьеса. Сначала Катерина Ивановна рассказывала, что «Алиночка просит пожить у подруги». Потом, сглотнув комок в горле, призналась, что несколько лет назад подписала дарственную. «Я же хотела как лучше. Чтобы ей после меня беготни меньше было».
А потом был страшный день, когда она пришла ко мне прямо с утра, без записи. Седая, осунувшаяся, будто сжавшаяся в размерах. Она молча села в кресло.
- Все, Ксюша. Выселяют. По суду.
Она рассказала, что соседка, Валентина, нашла ей юриста. Что в договоре был пункт, лазейка. Можно было все отменить, доказав «недостойное поведение одаряемого». Тот синяк на запястье был не случайным - Алинка в сердцах оттолкнула ее от двери.
- Так боритесь! - вырвалось у меня. - Катерина Ивановна, это же ваша квартира! Ваша жизнь!
Она подняла на меня свои выцветшие, полные невыносимой тоски глаза.
- Как же я ее на улицу? С Пашей этим… Они же пропадут. Она же моя, кровиночка… единственная. Пусть лучше я буду виновата, пусть я уйду. Но чтобы она осталась без крыши над головой… Нет, Ксюша. Этого я пережить не смогу.
Это не было прощением. Это было выше прощения. Это был приговор, который она вынесла сама себе из любви.
В последний раз она пришла через неделю, чтобы попрощаться. Сказала, что уезжает в интернат под Тверью. В руках у нее был маленький узелок и старая книга в потертом переплете - «Маленький принц». Она протянула ее мне.
- Это тебе, дочка. Чтобы помнила. Там ведь главное написано… что мы в ответе за тех, кого приручили.
Я обняла ее костлявые плечи и впервые за много лет работы заплакала прямо в зале. Она ушла, а я осталась стоять с этой книгой в руках, и мне казалось, что я поняла страшную вещь: иногда «приручить» - значит не дать повзрослеть. Обрезать крылья своей любовью.
Прошло лет семь или восемь. Я слышала от других клиенток, что квартира Алины сгорела. Какое-то пьяное застолье, непотушенная сигарета. Ее Паша тут же испарился - кому нужна бесприданница с пепелищем. Сама Алина уехала куда-то. Катерина Ивановна тихо угасла в том интернате через пару лет после отъезда. История, казалось, закончилась. Покрылась пеплом, как та квартира.
А вчера открылась дверь моей парикмахерской, и на пороге я увидела ее. Алину.
От прежней яркой девочки не осталось и следа. Передо мной стояла уставшая, потасканная женщина с тусклыми, редкими волосами и пустыми глазами. На лице - та же печать безысходной тоски, что я когда-то видела у ее бабушки.
Она молча села в кресло.
- Здравствуйте, тетя Ксюша. Вы меня помните?
- Помню, Алина. Как стричь будем?
Она посмотрела на себя в зеркало без всякого интереса.
- Покороче. Совсем коротко. Чтобы не мешались.
«Чтобы не мешались…» Эта фраза ударила меня наотмашь. Я вспомнила, как ее бабушка жаловалась на «чужие» волосы. Я стригла ее и видела в зеркале не двух разных женщин, а одну и ту же трагедию, растянутую во времени. Алина не просила прощения. Она и не могла. Потому что бабушка своим всепрощением лишила ее этой возможности. Она не дала ей шанса столкнуться с последствиями, раскаяться и пойти дальше. Она просто оставила ее наедине с виной, которая съела ее изнутри лучше любого огня.
Я закончила стрижку. Она расплатилась и, не поднимая глаз, вышла. А я долго сидела в пустом зале и смотрела на ее состриженные, безжизненные волосы на полу.
И вот я все думаю: а что на самом деле страшнее - выгнать из дома того, кто отдал тебе всю жизнь, или своей безграничной любовью навсегда лишить его шанса стать человеком?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!