Глава 25.
Византийская армия шла на Бурсу, и это было зрелище, призванное вселять трепет в сердца врагов и гордость в души союзников. Десять тысяч воинов. Впереди, поднимая тучи пыли, шла закованная в железо элита Империи – тысяча катафрактов.
Их чешуйчатая броня, отполированная до зеркального блеска, горела на солнце, а кони, защищенные доспехами, ступали тяжело и грозно, как мифические чудовища.
За ними, ровными, несокрушимыми квадратами, двигалась пехота – скутаты, чьи огромные щиты с изображением двуглавого орла были похожи на стену, ожившую и двинувшуюся в поход.
Армия не шла – она текла, как стальная река, под оглушительный рев труб и мерный, гипнотический грохот боевых барабанов. Они шли не на войну. Они шли на казнь зарвавшихся варваров.
Во главе этого потока, на великолепном белом коне, ехал полководец Георгий Музалон. Он был представителем одного из знатнейших родов, опытным воином, но его главным недостатком, ставшим роковым, была аристократическая спесь. Он искренне презирал тюрок, считая их неорганизованной, дикой ордой, способной лишь на грабительские набеги из засады.
– Посмотрите на них, – говорил он вечером на военном совете своим молодым, таким же надменным офицерам. – Они бегут от нас. Наши шпионы докладывают, что их жалкие отряды прячутся в лесах, не смея принять открытый бой. Наш главный шпион, Василий, донес, что их предводитель Осман и вовсе увел свои лучшие силы на восток, делить шкуры с другими дикарями. В Бурсе остался лишь сброд, перессорившийся из-за женщин и денег.
– Так может, нам стоит сначала прочесать эти леса, господин? – осторожно заметил один из старых центурионов, ветеран многих битв.
– Прочесать? – рассмеялся Музалон. – Зачем гоняться за крысами по их норам, когда можно просто сжечь их амбар? Мы возьмем Бурсу. Лишим их базы, их еды, их женщин. И они сами приползут к нам на коленях, умоляя о пощаде. К следующей неделе мы будем пить вино в тронном зале текфура, а голова этого Османа будет украшать ворота города.
Он смеялся, и его офицеры смеялись вместе с ним, предвкушая легкую победу и богатую добычу. Они не знали, что каждый их шаг, каждое их хвастливое слово тут же становилось известно тому, кого они так презирали. Они были орлом, летящим прямо в расставленные для него силки.
***
В лагере Османа, скрытом в густых лесах у подножия гор, царила совершенно иная атмосфера. Никаких труб, никакого хвастовства. Лишь тихая, сосредоточенная, смертельная работа. Аксунгар, чьи разведчики, как тени, висели на хвосте византийской армии, принес окончательные сведения.
– Они идут прямо к равнине Коюнхисар, мой Бей. Точно, как мы и предсказывали. Их полководец, Музалон, пьян от собственной гордыни. Он уверен, что мы слабы и разобщены.
Осман стоял над картой, разложенной на простом деревянном столе. Рядом с ним были все его волки. Тургут, Бамсы, Кёсе Михал, Самса Чавуш и Малхун-хатун.
– Равнина Коюнхисар, – медленно произнес Осман. – Идеальное место. Достаточно широкое, чтобы они ввели в бой всю свою тяжелую конницу и не заподозрили ловушки. Но окруженное лесом с одной стороны и топкими берегами реки – с другой. Наш котел.
План был отточен до совершенства.
– В центре, – сказал Осман, и его палец лег на карту, – встанут воины Гермияна и воины Омер-бея. Ваша задача, – он посмотрел на командиров этих отрядов, – самая сложная и самая почетная. Вы должны выдержать первый, самый страшный удар их катафрактов (тяжёлая ударная кавалерия). Вы должны показать им всю ярость тюркского воина. А затем… затем вы должны будете дрогнуть и побежать.
– Побежать? – возмутился один из гермиянских командиров. – Мы не трусы, Осман-бей!
– Именно поэтому эта задача для вас, – твердо ответил Осман. – Изобразить страх и панику, когда в твоем сердце кипит ярость, – это доблесть, доступная не каждому. Ваше бегство должно быть таким убедительным, чтобы этот гордец Музалон поверил и ринулся за вами, нарушив свой строй. Вы – наживка, на которую мы поймаем этого орла.
– В лесу, на правом фланге, – продолжал он, – укроется наша главная сила. Три тысячи всадников Кайы. Тургут и Бамсы. Когда их кавалерия увязнет в преследовании, вы ударите им во фланг, как волчья стая.
– А что на левом фланге? – спросил Тургут. – Топи? Там не пройдет конница.
– А на левом фланге, – усмехнулся Осман, – будет наш сюрприз.
Он посмотрел на Самсу Чавуша.
– Твои пираты, привыкшие сидеть в засадах в прибрежных скалах, и наши новые пехотинцы, укроются в высоких камышах у реки. Вы будете сидеть в грязи и воде, как крокодилы. И когда враг, увлеченный погоней, меньше всего будет этого ожидать, вы подниметесь из-под земли и ударите им в другой, беззащитный фланг. Мы закроем наш полумесяц. И превратим эту равнину в котел, из которого не выйдет никто.
***
В Бурсе в этот день царила тревога. Все знали, что приближается огромная имперская армия.
Бала-хатун собрала всех женщин города – и тюрчанок, и гречанок, и жен византийских изгнанниц – в большой мечети. Воздух в мечети был густым от безмолвной молитвы, от слез, надежды и веры. Женщины просили Всевышнего не о победе, а о милости. О том, чтобы их мужья и сыновья вернулись живыми. Это была их война, и вели они ее своим, женским оружием.
Малхун-хатун не молилась с ними. Ее молитвой была сталь.
Всю ночь накануне она провела не в своих покоях, а в арсенале. Она лично проверяла каждую партию стрел, каждый наконечник копья. Она стояла рядом с кузнецами, когда те закаляли новые мечи из той самой дамасской стали, которую она купила.
Она чувствовала свою правоту. Ее холодный, прагматичный ум сейчас был нужен государству не меньше, чем горячие молитвы Бала.
Когда под утро Бала, закончив молиться, нашла ее в арсенале, она увидела, как Малхун собственными руками проверяет остроту лезвия одного из мечей. Ее палец осторожно скользил по кромке, и на ее лице было сосредоточенное, почти священное выражение.
– Ты не молилась с нами, сестра, – тихо сказала Бала.
Малхун повернулась. Ее лицо было бледным от усталости, но глаза горели. Она подняла меч.
– Это – моя молитва, госпожа, – ответила она. – Я молюсь, чтобы эта сталь была крепче византийской брони. Я молюсь, чтобы эта стрела нашла щель в доспехе врага. Я молюсь, чтобы у наших воинов не сломалось оружие в руках в решающий миг. Я верю, что Всевышний помогает тем, кто сам приготовился к битве.
Бала-хатун смотрела на нее. И в этот миг она увидела в своей сопернице не врага, а другую сторону самой себя. Другую, но такую же необходимую.
– Пусть Всевышний примет и твою молитву, и мою, – сказала она.
В этот рассвет перед решающей битвой две госпожи дома Османа наконец-то стали единым целым.
Ночь перед битвой была тихой и ясной.
***
В византийском лагере царило хвастливое веселье. Георгий Музалон пировал со своими офицерами. Они пили дорогое вино из позолоченных кубков и уже делили между собой земли и должности в Бурсе, которую собирались «освободить».
В лагере Османа было тихо. Воины сидели у небольших костров, ели простую пищу, проверяли тетиву своих луков, шептались со своими конями. Не было ни хвастовства, ни страха. Была лишь холодная, сосредоточенная решимость охотника, сидящего в засаде.
Осман стоял один на вершине холма, откуда на рассвете должна была открыться вся равнина. Он смотрел на звезды. Он думал о той лжи, что привел эту огромную армию сюда. Он просил у Всевышнего прощения за свою хитрость и молил о силе для своих воинов.
Он понимал, что завтрашний день решит все. Либо его мечта превратится в великое государство, либо будет утоплена в крови на этой равнине. Он чувствовал на своих плечах не только взгляды своих воинов, но и незримое присутствие своего отца, Эртугрула, и тех светлых гостей, что оберегали его сына. Он не имел права проиграть.
Когда на востоке появилась первая, едва заметная серая полоса, он увидел, как внизу, в долине, зашевелился огромный, темный муравейник вражеского лагеря. Запели их трубы. Загремели барабаны. Море стали пришло в движение.
Осман медленно обнажил свой меч. Клинок его отца тускло блеснул в предрассветной мгле.
Он повернулся к своим командирам, что бесшумно подошли и встали рядом.
– Займите свои места, – сказал он тихо. – Орел летит в гнездо.
Ловушка расставлена, и могучая армия Империи, ослепленная гордыней, идет прямо на убой. Но выдержит ли центр Османа удар тяжелой византийской конницы?
И сработает ли хитроумный план, или эта битва станет последней для молодого государства? Судьба Анатолии решится на рассвете. Как вы думаете, кто станет главным героем этого сражения?