Переход от горячего книжного сюжета – к раскалённому реальному
Домой они отправились в обнимку. Пошли шататься по ночной Москве, как пара подвыпивших студентов, а не царственных особ. Кто-то из дочек вовремя подcунул маме свитер, так что полуночная прохлада не стала помехой для её приподнятого настроения.
Вечная Москва и свежесть чувств
Город мирно спал, охраняемый россыпями солнечных светодиодов и искусственных лун. Редкие гуляки – влюблённые пары, поэты и философы – разговаривали вполголоса, чтобы не нарушать сон сограждан.
– Прикинь, Марья, нам теперь можно шляться, где хотим! Опасности больше нет! На земле не осталось злодеев, маргиналов, извращенцев. Люди вокруг скоро станут ровней нам по всем параметрам! Ну разве что не смогут аннигилировать материю и ретроспективничать. Ну и ещё кое-что.
– Но со временем подучатся.
– Марья, ты со мной навсегда? – внезапно остановился Андрей, развернув её к себе.
– Это скорее вопрос к тебе, – ответила она грустно. – Ты же взял моду отфутболивать меня… Старший побратим хорошо над тобой поработал. Так что буду, сколько сочтёшь нужным!
– Ну так слушай мою волю, царицечка! Я требую, приказываю, умоляю тебя: отныне и присно быть только моей.
Она шумно потянула носом и стукнулась головой о его плечо:
– Разве что если ты в ближайшее время меня “по заданию партии” не бросишь.
– Не брошу.
– Мы с тобой, Андрюша, конь и трепетная лань в одной упряжке!
– При чём тут Пушкин? – улыбнулся он.
– Коняга – не ты, а я. Ведь меня впрягают в самые тяжёлые дела! А ты страхуешь.
– Ты так считаешь?! А ну марш на закорки! – притворно возмутился Андрей. В следующую секунду он закинул её себе на спину, как куль с мукой, и понесся, а Марья от восторга лишь тихонько повизгивала, уцепившись за его шею.
– Твоё величество, я пьяна от счастья! – промурлыкала она ему в ухо. – Ты мне ничего не подливал?!
– Чуть-чуть своей любви.
– А-а-а! Вот ты какой! Мани-пу-лятор!
– Да! – Он крутанул её в воздухе. – Управляю руками. Скоро изомну тебя в объятьях. Ну хватит иголки топорщить! Я никого себе не присмотрел, ни на кого глаз не положил, ни с кем на свиданки не ходил! Я царь, и у меня есть царица. И ещё я твой верный пёс! А ты моя прекрасная жена. И вместе мы навсегда!
Марья тесно прижалась к нему:
– Ты не представляешь, Андрюша, как я мучилась! Думала, всё, ты меня киданул! На Романова мне всё равно! Но ты, ты! Это былое такое отчаяние!
И она опять заплакала.
– Ну будя сырость разводить. И так уже весь пиджак мне извазюкала. Признаю, виноват! Больше не повторится!
Он снова взвалил жену себе на спину и понёс по мостовой Красной площади. Потом подбросил её и сам взлетел. Они танцевали в небе под щемящую мелодию, которая лилась непонятно откуда. Москва под ними сияла огнями, а звёзды казались ближе, чем когда-либо.
– Я не променяю тебя ни на кого в мире, милая моя старушенция. Мы с тобой съели вместе тысячу пудов соли! Выполнили Божие задание! Не подкачали! Виват тебе, девочка моя.
– Ура тебе, пшеничное поле моё!
– Слава Господу всемогущему и милосердному! Он нас простил за косяки, которые мы больше никогда не повторим! Треугольник распался! Есть только я и ты! А любой третий или третья – вон!
– У третьего есть четвёртая, и слава Богу! – Марья едко засмеялась.
– Именно так, моя синичка.
И они полетели дальше, в ночь, в своё бесконечное "навсегда" – царь, царица и Москва, расписанная под их любовь.
Отравленные недобитком
Они переместились в “Кедры”. Андрей вдруг зашатался, как пьяный матрос после берегового увольнения. Но Марья знала: её муж не пил ничего крепче лимонада. Она схватила его запястье. Пульс был нитевидный, прерывистый.
– Кто тебе дал пить? Романов?
– Глоток!
– А он сам?
– Как всегда.
Марья вызвала Зуши, рванула на кухню, развела в стакане марганцовку и влила в чайник с тёплой водой, вернулась, сунула носик чайника меж его зубов:
– Пей. До дна.
Притащила таз, вымыла руки, сунула два пальца ему в рот, нажала на корень языка. Андрей скрючился, его вырвало. Промыв желудок, она уложила больного.
Небесный куратор явился вовремя: яд уже начал гасить разум отравленного.
Иерарх очистил его кровь, и рассудок царя прояснился.
Андрей лежал бледный, как полотно, слабость не давала ему открыть глаза. Марья спросила ангела дрожащим голосом:
– Милый Зуши, как такое могло случиться?
– Запутанная история. Это сделал потусторонний недобиток либо через спутницу Романова, либо Святослав сам вписался. Но именно он взрастил в себе этот сгусток зла и попридержал на будущее. Вот тот и выполз. Наше упущение. Я эту нечисть уже нейтрализовал. Теперь, девочка, давай спасать Романова. Андрею же надо спать и набираться сил.
Он подхватил Марью и перенёс её на террасу “Берёз”. Романов лежал там на циновке, скрючившись в три погибели, и стонал. Марья повторила процедуру с чайником, двумя пальцами и тазом. Затем Зуши очистил кровь Романову. Боли в его животе прекратились.
Зуши поднял Романова, Марья повела его в опочивальню. По пути её нога зацепила что-то красное, кружевное. Труселя! Яркие, как сигнал тревоги, они валялись на полу.
Марья дёрнулась и отшвырнула их ногой в сторону.
– Всё было не так! – тихо пробормотал Свят.
– Не трать силы, Романов, – резко сказала Марья. – Это был недобиток. Пострадал и ты, и Андрей. Эту нечисть уже ликвидировали. С вами обоими теперь всё в норме! Не думай об этом больше. Зуши всё объяснил. Отсыпайся. Я вызвала Северцева, он за тобой присмотрит.
– А ты?
– Я же из твоей фляжки не пила.
– Ты куда?
– Всё туда же.
– Спасибо.
– Благодари Зуши.
Марья подбежала к небесному иерарху и обняла его крепко-крепко.
– Ты всегда нас спасаешь, бесценный наш друг!
– Получше смотри за своими мужчинами!
И исчез.
Марья вернулась в Романову.
– Аркаша будет с минуты на минуту.
– Не уходи.
– Андрей тоже еле живой. Ему нужен уход.
– Я опять облажался. Меня окрутила эта тварь.
– Ты спал с суккубом, Свят!
– Не спал! Она на меня напала, я отбил её ногой
– И с неё случайно свалились трусы? И ты, конечно, не учуял, что она пахнет серой? На какой помойке ты её нашёл?
– Уже не помню. Вцепилась в меня как клещ.
– На свадьбу дочки привёл этого клеща.
Романов простонал. Марья прошла к шкафам за пледом. Они были забиты красной женской одеждой: корсетами, платьями, бельём.
– Удивительно, как поменялся твой вкус с изысканного на хабальский.
Романов отвернулся. Ему было очень плохо.
Марья погладила его по голове.
– Ты жив, это главное. И найдёшь себе ту, единственную. Она где-то ждёт тебя, тоскует.
– Ты, родная, одновременно милосердна и жестока, – пробормотал себе под нос Романов. – А я хоть и жалок, но не потерял достоинства.
Она потушила свет и вышла, оставив его наедине с мыслями. А на полу, в луже лунного света, алели брошенные кружева.
Чай со зверобоем и суккуб с серой
В гостиную “Берёз” ворвался Аркадий, гремя своим волшебным чемоданчиком, будто там лежали не лекарства, а арсенал для спецоперации. Марья коротко бросила:
– Отравление. Рвотные процедуры проведены.
И, не дожидаясь ответа, исчезла, как призрак, оставив после себя лишь лёгкий запах марганцовки и женского подвига.
В “Кедрах” Андрей крепко спал. Она осторожно раздела его, укрыла. Он открыл один глаз.
– Чаю бы, Марьюшка.
– Сей момент, царь-батюшка!
Она заварила крепкий травяной чай, налила в большую кружку, набрала мёда в пиалку и принесла Андрею. Он приподнялся, сделал глоток и закатил глаза от блаженства:
– О-о-о, с мятой и зверобоем…
И с наслаждением выпил ароматный напиток вприкуску с мёдом.
– Как чувствуешь себя, солнышко?
– Прекрасно.
– Уж прямо уж! Только что пульс был как у комарика на последнем издыхании.
– Ну, знаешь… – он со стоном потянулся. – А как Романов?
– Зуши успел. Хотя, если честно, я бы Свята ещё пару раз промыла – для профилактики и устрашения.
– Ты… ему тоже пальцы в рот совала? – Андрей вдруг оживился, в глазах мелькнул неподдельный интерес.
– Пришлось. Я тебе удивляюсь, а как ты ничего не прочухал? Суккуб и тебя обдурил?
– Сам в шоке.
– Эта женщина с подселенцем – как она сумела под него подлезть?
– Ко мне ведь не подлезла. А к нему вечно прилипает всякая шваль.
– Зуши взял вину на себя. Сказал, что проглядел. В общем, Аркадий присматривает за Романовым и опасности больше нет.
– Просил остаться с ним? – Андрей приподнял брови.
– Может и задержалась бы. Но красные труселя на полу разохотили.
– Да, обломище! Он не успел её шмотки выкинуть.
– Главное, его самого успели вовремя выдернуть. А тебе пора завязывать с глотками пойла от Романова.
– Да уж. Ругай меня, ругай.
– Ещё и побью!
– Боюсь-боюсь! – он притворно зажмурился.
– Спи, Андрюш! Мне пора.
– Куда? – он тут же открыл глаза.
– Домой. В свои “Рябинки”. У меня там козочка голодная.
– Твой дом тут. А козочку накормили твои люди. Неужто ты заставишь человека, только что побывавшего в лапах смерти, становиться перед тобой на колени? Мы ведь уже решили, что вместе навсегда.
Марья погладила его по пшеничным волосам.
– Андрюшенька, моё присутствие излишне. Тебе нужно спать, спать и спать.
– Думаешь, буду к тебе приставать? – он сделал глаза невинного котёнка.
Она покачала головой:
– Тебе нельзя волноваться. Я вернусь утром.
– А вдруг мне станет хуже? – он закашлялся, явно переигрывая. Марья засмеялась:
– Твои актёрские способности – просто блеск! Ладно! – сдалась она. – Давай-ка глазоньки свои красивые закрывай. Я свет выключу, оставлю ночничок. Сама лягу в гостиной. Буду прислушиваться к тебе.
Под утро он подлез к ней, сонной, под бочок и одарил её собой, а себя ею –по полной программе.
Утренний разбор полётов с размахом
На рассвете Андрей бодро встал и засобирался на работу.
– Ты сдурел, царь? Куда тебя несёт? – вскочила Марья, перекрыя ему путь.
– Ш-ш-ш! – Он приложил палец к её губам. – Туда и обратно. Романова навещу.
– А можно мне с тобой?
Андрей помедлил, изучая её взглядом:
– Можно.
Романов сидел в гостиной, бледный как мел, и что-то шептал Аркадию. Увидев царскую чету, судорожно зевнул и, подняв руки, выпалил:
– Сдаюсь!
Андрей подошёл, обменялся с обоими крепкими рукопожатиями (Аркадий аж застонал от напора) и уселся напротив Романова.
– Аркаша, ты свободен! – бросил через плечо.
Тот встал, вопросительно глянул на Романова, но, не дождавшись указаний, ретировался.
А Марья пристроилась за фикусом: уши на макушке, глаза по пять копеек.
Андрей набычился. От него волнами исходила ярость. Пол в гостиной треснул, зазмеилась широкая щель. Андрей вовремя пришёл в себя и восстановил целостность дома:
– Слушай, Свят Владимирович, ты перешёл все границы! Зачем? Всё ведь уже случилось, маховик раскручен и ты уже не мог бы его остановить. От бессильной злобы сделал это? Напоследок решил уйти и прихватить меня? А она сама бы потом убилась?
Романов молчал. Огнев откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза.
Марья выдвинулась из укрытия. Пошла на кухню греметь посудой, заваривать чай, извлекать из холодильника нарезки. Вкатила сервировочный столик, разлила душистый напиток, тарелки наполнила бутербродами. Каждому намазала хлеб маслом, сверху нашлёпала жареное яйцо и ломтики огурца.
– Представляете, когда меня только воссоздали из газонной травы, я была жутко голодна, – сменила она измучившую всех тему. – Пустой живот голосил на все лады. Одна беременная женщина дала мне кусок хлеба с жареным яйцом и огурцом. Я съела это с таким наслаждением! Вкуснее ничего не едала.
И вдруг заплакала.
– Бедные вы мои мальчики! Свят, что ты наделал! Зуши тебя спас, но тебе всё равно влетит. Но если ты сейчас всё расскажешь, мы с Андреем за тебя впишемся. Так, Андрюш?
– Марья, не лезь. Эра бесконечного милосердия и ювелирной внутренней работы кончилась. Настало время действий. Человечество должно быть как единый, монолитный организм, как муравейник с чётко прописанными правилами для каждого. А тут – убийство главного и два самоубийства. Если бы не ты, случилась бы катастрофа.
Марья встала и вышла в холл. Там было пусто. Просканировала комнаты насчёт прослушки. Чисто.
– Мы привыкли замалчивать твои косяки, – говорил между тем Андрей. – Тебе всё сходило с рук. Радов подчищал, Иван стирал память, Марью мы все вместе дурили! Народ должен был верить в то, что на верхах всё чинно, что царь-батюшка непогрешим, что он полностью соответствует своему имени Свят. Мы, пастухи, вели овец к Богу. А сами? Ты сознательно спаивал меня, но я незаметно испарял алкоголь из стакана. Ты мучил Марью, я вытаскивал её из тяжелейших депрессий, но ты отбирал её снова и снова, чтобы истязать. И ты много раз тормозил наши с ней инициативы. Несколько раз физически устранял нас. Но что бы кто ни делал за спиной у людей, он делает это на глазах у Бога.
Андрею стало душно. Он ослабил ворот рубашки.
– И я, и Марья давно могли превратить тебя в пыль. И о тебе бы все быстро забыли. И только неистребимая, иррациональная любовь Марьи к тебе, своему палачу, спасала тебя. Она любила в тебе соседского пацана, который заменил ей мать и отца. И вот теперь ты выкинул новое коленце.
Царь смочил горло, отпив пару глотков чая. Романов сузил глаза и не отрываясь смотрел на говорившего.
– Подчинился суккубу, которого сам же и вырастил, раскормил своей энергией! Спрятал его даже от архангела Михаила! Этот выкормыш хотел убрать меня и Марью, весь наш клан. Но проиграл. Теперь его нет. Последняя клякса зла во вселенной стёрта. Эта демоница – давняя твоя спутница, которая преследовала тебя на протяжении всей твоей жизни.
Марья подошла, вся дрожа. Размахнулась и влепила Романову такую пощёчину, что у него искры посыпались из глаз.
– Это за все мои переломанные кости и отбитые органы! И за все мои слёзы.
Она плюхнулась в кресло. Романов потёр щёку, оглядел свою ладонь и поцеловал её. Выдавил:
– Можешь бить меня, дорогая, метлой, сковородой, битой, стулом. Я всегда к твоим услугам.
– Я не ты, мне твои методы воспитания не подходят. Кстати, почему ты всегда бил только меня? Своих бесчисленных любовниц ты холил и нежил, дарил им дома и квартиры. А мне даже собачью будку отписать пожадничал.
– Андрей разве не объяснил? Неблаговидные вещи я совершал под диктовку бесни.
– Ну да, веское смягчающее обстоятельство. А кто приглашал к себе эту бесню? Тьма без разрешения не лезла. Всё всегда было по взаимному согласию.
Романов низко опустил голову. Потом лёг на диван, вытянулся, как струна. Марья увидела, наконец, как же он исхудал. Да, стал моложе, но превратился в дистрофика. Жалость пронзила её сердце.
– Андрюш, может, ну его?
– Нет не “ну его”.
Царь устало потёр переносицу.
– У нас много в прошлом общего хорошего. Бесня не всегда порабощала его. Свят как мог сопротивлялся. Мы ему помогали, но и он немало потрудился в нужном направлении.
Слёзы, чай и новая глава
Романов шевельнулся. Из уголка его левого глаза выкатилась слеза, сверкнув, как бриллиант на солнце. Он пробормотал:
– Спасибо, брат! А то она меня тут размазала.
Марья хотела выкрикнуть что-то в свою защиту, но поперхнулась и закашлялась. Андрей легонько похлопал её по спине. Ласково предложил:
– Хлебни чая, стынет же.
Затем обратился к Романову:
– Слушай, бро, как ты понимаешь, в свете последних событий Марья уже навсегда для тебя потеряна. Но тебе сейчас особенно нужны тыл, тепло, уют и женская энергия.
Романов заинтересованно открыл один глаз.
– У меня есть на примете одно крайне набожное семейство Ивановых. Семь дочек одна краше другой. Старшей, Луше, как раз исполнилось восемнадцать. Она хозяюшка, хорошо готовит, дивно поёт, смиренная, но с характером. Начитанная. Она светло-рыженькая, с веснушками. Глаза как озёра. Фигуристая. Хочешь, устрою смотрины? Женись на ней, пока не увели. Много желающих. Агаше – шестнадцать, та – шустрая пампушка. Коня на скаку остановит, тоже прехорошенькая.
Романов поблестел глазом, потом сомкнул веки и устало сказал:
– И что мне с детсадовкой делать? Надоели все эти подставные от тебя бабы. И всё опостылело. Хочу пожить один, в безмолвии. Если, конечно, ты не против.
– Живи, Святослав Владимирович. Ты, не смотря ни на что, часть нашей “стаи”.
– Ну или странной семьи, – уточнил тот.
– Пусть так. Помощь нужна?
– Да.
– И?
– Объясни Марье, что нельзя так огульно перечёркивать прошлое, иначе будущее не заладится.
– Не согласен. Наоборот, будущее, которое давно записано в анналах, диктует нам действия в настоящем. Но ты прав, прошлое требует уважения. Улышала, Марь? – глянул царь в её сторону.
– Сама знаю. Простите, была взвинчена. Мы тебя не бросим, Свят. Вместе из ямы выбираться веселее.
Спектакль с огурцами и финальным аккордом
Романов вдруг ожил, словно кто-то нажал у него на кнопку «вкл». Энергично сел, налил чаю, схватил бутерброд и смачно захрустел огурцом.
– Ты, Марья, двух здоровенных мужиков вот этим собралась накормить? – хмыкнул он, разглядывая скромную закуску. – Даже мой енот обиделся бы.
Он подскочил к монитору визора, нажал несколько кнопок, и через минуту к столу потянулась вереница симпатичных роботов-официантов с дымящимися блюдами на подносах.
– Вот это я понимаю – поляна! – Романов потёр руки, как радушный хозяин. – Я думал, вы меня распнёте или, на худой конец, ногами изобьёте. А отделался одной затрещиной. Да и то не тяжёлой царской дланью, а Марьиной слабой ладошкой. Раз экзекуция прошла так легко, от меня – застолье!
Крикнул роботам:
– Ребяты, шевелитесь!
Те засуетились, расставляя тарелки с явным удовольствием.
– Так что, нашему треугольнику хана? – спросил Романов, когда все наелись до отвала.
– А ты как думаешь? – перекинул вопрос обратно Огнев.
– Я Марью любил, люблю и буду любить.
Она фыркнула и кинула на Святослава убийственный взгляд. Съехидничала:
– Язык ещё не стёр признаниями? Скольким ты это говорил?
– Можешь бухтеть сколько угодно, – разрешил Романов. – Всё будет так, как решат мужчины.
Марья с возмущением посмотрела на него, потом перевела взгляд на Огнева. Тот улыбался в усы:
– Свят тебя подначивает, Марья. Разряжает атмосферу. Всё будет так, как угодно Богу. А Ему угодно, чтобы мы сейчас откланялись. Спасибо за хлеб-соль, Свят. Мы потопали.
Андрей встал, сгрёб Марью, и они перенеслись в “Кедры”.
Разбор полётов при луне
– Романов в своём репертуаре. Опять тебя ловит на слабо, подавляет, обесценивает. – Андрей снял мундир и повесил его в шкаф.
– Вроде же он устал от баб.
– Но не от тебя.
– Ой, давай больше не будем о нём. Меня сейчас вырвет. Эти красные трусы… этот шкаф, забитый похабным тряпьём… Фу!
Андрей улыбнулся и потянулся:
– Что ты там требовала от меня давеча? Лечь спать? Предлагаю сделать это незамедлительно. Вдвоём.
Он помог ей снять платье, она расстегнула его рубашку.
– Какой же это волшебный ритуал… – прошептал царь, обнимая жену. – Как будто по глотку пьёшь сладкое вино, и оно тут же начинает действовать.
Утренние откровения
– Андрюша, – спросила Марья мужа ранним утром, поглаживая пальчиком его брови, – ты Романова окончательно согнал с нашего пути?
– Так точно! Больше не сунется.
– История с суккубом и отравлением – спектакль?
Андрей придирчиво осмотрел её лицо, ища намёк на истинные чувства.
– Ты была бы против?
– Нет, ты сделал всё правильно. Романов ведь в итоге клюнул.
– Зося, актриса, весёлая девчонка, хорошо сыграла. Вместо денег попросила устроить её в театр “Фифа и Фафа”. Но пожаловалась, что у Романова на неё ...обмякло. Ей пришлось накупить сексуального белья, но толку было ноль.
– А сущь?
– Сущь в неё реально вселилась. Ненадолго, но след оставила. Я вынужден был положить Зосю на реабилитацию. Теперь она в порядке.
– Если бы Романов сказал Зосе: “Детка, ты хороша, но я люблю другую”, было бы одно. А он, жеребчик, тут же на кобылку повёлся. В общем, ты всё сделал грамотно. И, думаю, Свят очень заинтересовался Лушей и Агашей. Глаз разгорелся. Хорошо, что ты предложил две кандидатуры. Это же интрига. Думаю, скоро он попросит у тебя адресок.
– Уже. Я отослал ему координаты.
– Думаю, он выберет Агашу.
– А мне кажется, Лушу.
– Пампушка против рыжика!
– А вот и поглядим, кто его пленит. Хоть бы получилось. Может, с молоденькой женой он угомонится?
– Да, очень-очень нужно, чтобы его охмурила хоть одна. Что ты чувствуешь при этом сводническом разговоре? А, Марья! Нет ревности?
– Сама удивляюсь – ни капельки. Наоборот, хочется беднягу уже остепенить. Кстати, а откуда взялся яд в твоей постановке?
Андрей задумался. Марья впилась в него взглядом, но царь был безмятежен. Через мгновение сказал:
– Должен был быть безобидный каннабиоид. Но кто-то всыпал всамделишный яд, и это была не Зоська. Не думаю, что сам Романов решил травануть меня, а заодно и себя. Он сделал это под воздействием. Пока я в этой коллизии не разобрался. Размышляю над ней.
Марья прижалась к мужу.
– Что-то жутко стало. А помнишь, Андрей, какие мы с тобой были в самом начале? Всё прощали, подставляли вторую щёку… А теперь научились держать удар. Хотя бить нас, кроме Романова, уже некому.
– Не слышу фанфар. Голос у тебя грустный.
– Просто устала от этого треугольника. Может, он влюбится в Лушу или Агашу и отпочкуется? А мы будем двумя древними дубами, укрывающими их от бурь…
– Меня беспокоит только одно: как бы ты опять не стала его жалеть и думать о нём, и тем самым снова привязывать его к себе.
– Как отрезало! Внутри – свобода. Но вот что беспокоит меня…
– Ну?
– Тебе самому Луша или Агаша не приглянулась?
Андрей усмехнулся в усы. Белозубо улыбнулся:
– Ревнуй сколько влезет! Ух, какая ревнючая у меня жёнка!
Он принялся тормошить её, катать по кровати, смеясь. Обнял и сказал, зрачки в зрачки.
– Марья, наши отношения теперь – как океан после шторма. Штиль. И я этому рад.
– А я ещё больше. Надоело плакать. Ты уверен, что Свят больше не причинит нам боль?
– Если мы не будем, то и он тоже.
– Аминь.
Они лежали, сплетясь, как корни старых деревьев. За окном рассвело. Где-то там Романов уже рассматривал фотки Луши и Агаши. А здесь, в «Кедрах», два бывших бесхребетных наконец-то научились быть счастливыми без оглядки на третьего.
– Солнышко, знаешь, я думала, что моя книга – это предел дерзости. Пока не вернулась в нашу реальность. И она себя превзошла... Теперь у нас: суккуб в прошлом, две невесты для Романова в будущем и ты, бедный мой правитель мира, который всё ещё верит, что треугольник можно демонтировать. Ты столько сил для этого истратил...
– Фу-ты ну -ты, голубка! Накаркаешь ещё!
...История, конечно, на этом не закончилась. Потому что там, где Романов, всегда есть место для новых откровений.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская