Все части здесь
«Нина слушает историю Васили — женщины, прошедшей через одиночество, поиски и предательство, но сохранившей великодушие. Потеря мужа не сломила ее, а лишь сделала сильнее. В беседе под тенью старой чинары две женщины делятся болью и находят в ней тихий союз, который не требует слов».
Глава 13
— А потом… — продолжила Василя спокойно. — Потом как-то сникло все. Он сначала позвонил и извинился. Мол, не получится в этом месяце деньги прислать, что-то там у него… не сложилось как надо. Как-то путано говорил — я не поняла ничего, хотя вроде по-узбекски говорил. Но поверила — устал, мало ли. Потом — совсем тишина. Месяц, другой… Третий. Полгода прошло. Я звонила, но все без ответа. Номер живой, а никто не берет трубку.
Василя сжала руки в замок. Нина тихонько коснулась ее плеча, желая приободрить.
— Женщины в кишлаке… — продолжила Василя, — стали шептаться. Что, мол, все, Расул бросил семью, нашел себе в Москве кого-то, или убили. А может, посадили. Наших много тогда убивали. Кто что говорил, а я не верила. Ждала, что вот-вот… На Рустама легли долги за машину. Он стал работать сутками. А тут Тамилу посватали, а свадьба у нас… такой расход… такой расход… Сваты тоже люди не богатые.
Василя замолчала, налила чаю себе и Нине, сделала глоток.
— И я взяла все сбережения и поехала в Москву. Одна. Сама. Ой, как мне было страшно, апа! Я Ташкента-то боюсь как огня. Раз в полгода, год, езжу. А тут — Москва. Она встретила меня лицами, будто из камня, и холодом, который пробирал до костей. Каждый встречный был занят чем-то важным, даже ребятишки. Все огромное — страшно мне стало. Как увидела — дух перехватило. Люди бегут, будто кто гонит. Никто не смотрит, не улыбается. Наоборот! Злятся! Холодно, чуждо. Нашла там того человека, с кем он уехал, — земляка нашего. А тот глаза отвел. Сказал: «Давно не видел». Но я ему не поверила. Обошла все адреса, все рынки, где узбеки работают, в общежитие зашла, где наши живут, в чайхону… А его и следа нет. Никто не знает или делают вид, что не знают. Все зря. Ох и настрадалась я тогда, ох и намоталась… каких оскорблений наслушалась. Какие унижения…
Василя заплакала, закрыла лицо:
— За что, Нина-апа? За что? Я же никому ничего плохого не сделала!
Над головой, в высоких ветвях чинары, вспыхнул и затих внезапный шелест — будто само дерево встрепенулось, услышав ее всхлип. Листья на миг зашуршали, тронулись и снова застыли в неподвижности, как свидетели чужой боли.
Василя рыдала, Нина тоже заплакала, обняла, прижала к себе:
— Ну что ты, Василя, ну что ты! Ну успокойся, успокойся, моя хорошая!
Василя затихла, а потом тихонько, шепотом продолжила, чуть заикаясь:
— И следов нет. Будто испарился человек. Как будто был — и не стало.
Нина шепотом выдохнула:
— Василя, какая же ты молодец! Смелая, сильная!
Женщина махнула рукой:
— Да какой там, Нина-апа. Совсем я тогда отчаялась. Разбила меня та поездка. На куски разорвала.
Они сидели молча. Над головой скрипел от ветра навес, где-то в саду зашелестел куст. И тишина между ними была не гнетущей, а светлой, как общее дыхание. Беда, рассказанная Василей, сблизила их еще больше.
— Я его любила, сильно. И сейчас еще люблю… И все…
Она замолчала, допила чай, поставила пиалу на стол — пустую, как будто в ней теперь все отпито, что могла она сказать. И вдруг вздохнула, словно с тем вздохом сняла с плеч что-то тяжелое.
— Вернулась я из Москвы… Домой… Пустая, апа. Ни сил, ни надежды. Черная была, как выжженная. Все внутри высохло. Вечера в кишлаке были тихими, милыми душе. Оттаяла я немного потихоньку. И уже потом, когда вроде бы начала я забывать все, — пришла соседка.
Нина насторожилась, тихо переспросила:
— Соседка? Зачем?
— Да. Зейнап. Муж у нее дальнобойщик. Он ездил в Сызрань тогда с товаром, и там встретил… — Василя опустила глаза, — встретил моего Расула. Жив он, Нина-апа. Здоров, не инвалид. Целехонький. Слава Всевышнему.
Нина потрясенно молчала. Василя продолжила:
— И дом у него, говорит, большой. Так он сказал Ахмеду, и женщина с ним — русская, ребенок у них. И… просил, чтоб никому. Особенно — чтоб мне не говорили.
Нина инстинктивно потянулась к ее руке, коснулась пальцами:
— Василя…
— А соседка не выдержала, — чуть улыбнулась Василя, — пришла и рассказала. Сидела вот тут, как вы сейчас. Тоже за руку меня держала. Мялась, смущалась, лицо все горит… а я боялась, что плохое скажет, что беду принесла. Но у нас о беде по-другому говорят. Она потом будто выдохнула и все выложила. Я молчала. Знаете, Нина-апа, я даже не плакала.
Она посмотрела на Нину с той пронзительной ясностью, которая бывает у женщин, переживших уже все.
— Я обрадовалась, Нина-апа. Представляете? Обрадовалась. Я ведь думала, он умер, или в тюрьме сидит. Хоронить себя начала заживо. Как же жить дальше, зная, что нет моего Расула на этой земле? А он — живой, здоровый. И даже, выходит, счастлив. Ну пусть… Пусть. Лишь бы жив.
Нина кивнула, и в горле у нее стоял ком — не слез, нет. Ком уважения, горечи и света.
В этом «пусть» было не поражение — было великодушие. Тихая, женская победа. Такая, которую мужчины не видят, а женщины хранят в себе, как зашитое в подол семя.
— А ты? — наконец прошептала Нина. — Что ты почувствовала тогда?
— Ничего, — сказала Василя. — Как будто меня вычерпали до дна. Остался пустой казан, в котором больше не бурлит. Нет еды…
Она помолчала и вдруг добавила:
— Я потом во сне его видела. Стоит, молчит, а я от него ухожу и даже не оборачиваюсь. И проснулась легко, будто ношу сняли.
Нина гладила ее по руке — медленно, осторожно, как гладят по спине ребенка, когда тот только что перестал плакать. Она замолчала. Склонилась над пиалой.
— Василя, — тихо сказала Нина, — ты сильная. Очень сильная.
Василя кивнула. Без гордости. Просто — утвердительно.
— Жизнь не спрашивает, хочешь ты быть сильной или нет. Надо — и все. Тамилу замуж отдала, уже двое детей у нее. Сад, огород, пчелы. Нам помогла с Рустамом. В прошлом году машину закрыли полностью. Рустам — моя поддержка и опора, моя надежда. Говорит мало, делает много. Хороший сын у меня, и дочка хорошая. И муж хороший был… да только не выдержал одиночества, Нина-апа. Осуждаю только за одно — почему правду не сказал? Зачем спрятался? Зачем я впустую проездила? Зачем я видела все?
Они сидели, укрытые тенью чинары, и время текло мимо них, как ручей за садом. И в этой тишине было место и горечи, и теплу, и женскому молчаливому союзу.
Василя помолчала, чуть опустив глаза. В чайнике легонько зашумело, и она, будто опомнившись, поднялась, сняла его с плиты и поставила на низкий столик.
Затем села рядом с Ниной, та обняла ее как мать. Василя уткнулась Нине в плечо и разрыдалась громко, надрывно, как раненый зверь.
Нина целовала Василю в платок и гладила по спине, приговаривая:
— Ничего, ничего, моя хорошая. Выжила! Ты выжила. Теперь все будет хорошо.
Чинара над ними шелестела листвой, и в этом шелесте слышалось что-то утешающее, словно старое столетнее дерево понимало: все проходит — боль, и тоска, и даже любовь меняет свой облик.
Продолжение в понедельник
Татьяна Алимова