Все части здесь
«Они уходят все глубже в лес, в поисках места, где можно не бояться — ни людей, ни прошлого. Страх, сомнения, усталость идут рядом…
Среди глухих деревьев им встречается забытая поляна, на которой стоят три старые избы. Следы прежней жизни затихли здесь много лет назад, но тепло, оставшееся в стенах, будто ждет
новых хозяев. Настя и дед решают остаться».
Глава 4
Настя лежала и чувствовала, что дед тоже не спит, что думает. И ей было страшно: не за себя уже, и не за него, а за все. За то, что будет завтра. Где жить? Что есть? И что они сделали? Что сделал дед?
Но он сделал это ради нее, чтобы спасти ее. И это было как тепло от костра, которого нет, но который будто бы был внутри.
Она шепнула — еле слышно:
— Спасибо, дедуся!
Он не ответил. Только моргнул, и будто что-то стронулось внутри. Потом сказал тоже тихо:
— Спи, дитятко мое, солнышко мое ясное. Нынча токма ты в моей совести. А совесть, знашь, — она крепче стены, а стен нет таперича. Вот такова загвоздка, унуча.
— Дед, — прошептала Настя. — А мы… мы не пропадем?
— Мы теперь как травы. Где ляжем, там и прорастем. Нет, унуча, не пропадем. Травы не пропадають…
И долго еще лежали молча, без сна. А ночь стояла темная, как запертый сундук.
Читайте ⬇️⬇️🙏
Утро пришло не солнечное — мрачное, молчаливое, угрюмое.
Лес дышал туманом, будто укутался в тонкий шерстяной платок, и только редкие птицы осмеливались подать звук и тут же замолкали в страхе.
Уснув все же в эту тревожную ночь, Настя проснулась первая — не от звука птицы, не от прохлады, спустившейся за ночь, просто очнулась от тяжелого сна, и сразу — страх. Где это она? Почему в лесу? Дед вон он…
Вдруг вспомнила, все вспомнила. Почему она здесь, и что произошло вчера. И снова сердце ухнуло вниз… все внутри похолодело. Дед убил барина… насмерть.
А Тихон уже был на ногах: подвел коня к ручью, накормил сухим мхом, Насте дал ломоть хлеба и сала.
— Поедим — и снова в путь, — сказал тревожно.
Настя кивнула. Ни слова лишнего, ни жалобы, ни вопроса.
Поели молча, быстро, воды из ручья напились и с собой взяли. Дед погладил вороного, заглянул ему в глаза:
— Силен ты, брат, — похвалил.
Конь всхрапнул, будто от удовольствия, и копытом стукнул нетерпеливо. Застоялся.
— Как же тебя кличуть? — спросил дед задумчиво. — Гнедко? Гром? Ворон?
И вдруг конь заржал громко и как бы даже весело.
— Дедусь, а он Ворон, однако! — невесело сказала Настена.
— От как! Как я! Воронов! А он — Ворон. Добрый знак, Настенька, унуча моя.
Дед помог Насте вскарабкаться в седло — она была уж не такой неловкой, как вчера. И снова в путь.
Скакали молча, не оглядываясь. Снова долго. Лес становился все глуше, все гуще. Места совсем нехоженые, таинственные.
Настенька почувствовала, что ей стало чуть спокойнее, — и она даже ощутила голод и жажду, а вчера совсем ничего не хотелось. Только страх правил нутром, а он притупляет все чувства.
Остановились, когда этого захотел конь — стал тяжело дышать и пошел шагом. А вчера скакал до самого вечера. Ворон был на их стороне.
— Туточки передышим, — сказал дед. — Хлебца поедим, мабуть, водицы найдем. А потома — дальша.
— Дедуся, а скульки ехать будем? — спросила Настя осторожно.
— Пока не найдем такоя место, чтоба дажа воздух не знал дороги назад. Надобно нама иде-то встать. Землю найтить. И чтоба речушка была аль родник всенепременно. И жить. Не как раньша — по людскому порядку, а как выйдеть.
Настя тяжело вздохнула. Да где ж такое место взять? И не жить же под открытым небом. Пока лето — так и можно. А зима нагрянет? А есть что? Дед сказал — нельзя к людям. А харчи-то у людей. В лесу что? Грибы, ягоды… Нет, этим сыт не будешь. Хлеб не растет на деревьях. А как без хлеба? Так рассуждала Настенька.
Уже к вечеру, когда солнце начало косить в бок, как уставший пахарь, лес вдруг разом отступил, — и открылась огромная поляна.
Точнее — как будто ее вырубили когда-то давно, и с тех пор она только заростала.
А на ней три избы — настоящие, срубные, с покатыми крышами, закопченными трубами, палисадниками, заросшими крапивой. И даже банька имелась поодаль, как водится — в тени, ближе к ручью. Когда-то тут были дворы, жила жизнь. Да только теперь мертвая мрачная тишина.
— Вот это да… — только и выдохнула Настя. — Дедусь, а кто ж тут жил?..
— Старо выглядить, — глянул дед с опаской. — Лет пятнадцать, а то и больша, как никто уж не живеть.
Сошли с коня. Осторожно ступили во двор первой избы, словно в гости, без приглашения, воровато, потому как страшно было.
Дверь в дом приоткрыта. Внутри все цело: стол, лавки, печь, даже кровать с тонким, посеревшим одеялом. На крюке висит ковш, в углу кочерга, ухват. На полке — глиняные миски, кружки жестяные. Как будто кто-то только что ушел и вот-вот вернется.
Прошли во вторую избу — и в ней тоже порядок. Только паутины больше, и запах — затхлый, густой. А в третьей…
В третьей тишина будто страшнее, глубже. Дед зашел первым. Через мгновение замер и рукой Насте вход перегородил.
— Выйди на воздух, унуча. Не надобно покамест тебе сюды.
Девчушка послушалась. Чего испугался дед?
Старый соломенный тюфяк… и на нем — скелет. Одежда на нем — одни лохмотья, на шее крестик на веревочке — старообрядческий. Рядом на полу — глиняная кружка, опрокинутая, и почерневший комок. Может, хлеб?
Дед шарахнулся:
— Батюшки… святы. Помер тут. Один иль одна, — тихо сказал. — Никому не нужен был. Или сам сюда ушел? А в других избах кто ж жил? Иде они?
Дед вышел из избы, глянул на Настю, поежился.
— Мертвец тама!
Настя вскрикнула, зажала рот рукой.
— Да не, унуча. Не бойсь. Давишний. Давно помер. Схоронить надо будят.
— Дед, гляди! — Настя показала рукой в ложбинку.
Спустились, а там холмики. Много. Кладбище. Без крестов, без оград, только камешки да дощечки совсем трухлявые. Вроде на них были буквы да цифры когда-то прописаны.
Дед и Настя прошли в молчании, поклонившись каждому холмику.
— Жили тут семьями, видно, — прошептал дед. — Старообрядцы.
— Откудава знашь?
— Крестик у скелета… схоронить бы. Ладно, завтре я сам…
Снова поднялись к избам.
Настя глянула на деда:
— Дедусь, а мене нравитси тута. Может… останемси?
«Готовые дома, нама такия ни в жись не поставить», — думала Настя, и ей так не хотелось больше скакать в неизвестность.
Дед не ответил сразу. Прошелся еще раз между избами, заглянул в баньку, коснулся бревна ладонью.
— Срубы добротныя, — сказал сам себе. — Не развалятси. Печи целы, колодец есть, ручей. Земля мягкая, жирная, благодатныя. Жить можно.
Он обернулся — и глаза у него уже были, как у человека, который землю под ногами почувствовал. Свою.
— Останемси! — проговорил твердо.
Настя кинулась к нему и обняла крепко, заплакала.
— Ну будеть, будеть реветь-то. Чаво ты?
Выбрали ту избу, что стояла ближе всех к баньке и к ручью, — невысокая, на две половины, с полатями под потолком и доброй, нерасколотой печью.
Настя сразу приметила резные наличники под паутиной — птицы с растопыренными крыльями, будто охраняют. А на дверях, вырезано ножом: «1870».
— Дедусь, сорок лет этой избе всего-то, — указала Настя на цифры. — Новыя.
— Таперича нама тут жить. Давай-ка я свои цифры вырежу. Чем бы?
— Дедусь, а вона ножик.
— Настенька, повезло нама. Хозяйство у нас сразу. Усе имеетси. Ишо б понять, чаво жрать-то станем.
Выбрав избу для жизни, первым делом наломали веток, связали веник. Настя принялась выметать пыль.
Дед тем временем вытащил сгнившие доски из пристроя, где когда-то, видно, дрова держали, — расчистил место у хлева.
— Коню стойло надобно. Не в лесу ж яво держать.
Ворон фыркал, нервничал, но дед его успокаивал:
— Уж потерпи, друг. Потерпи, Ворон. Чичас и тебе будеть дом добротный. Таперича ты, наш родной, самай главнай мой помощник. Мы с тобой ишо таких делов наворотим. Надобно людей искать… харчи у их, у людей! Муку надобно, козу б, аль корову.
Татьяна Алимова