— А ты не думала, что если бы у тебя была нормальная работа, а не вот это вот твое «пик-пик» на кассе, мы бы сейчас не спорили?
Эта фраза, брошенная Андреем с той лёгкостью, с какой смахивают со стола хлебные крошки, повисла в душном вечернем воздухе кухни. Она не упала, а как бы зацепилась за липкие от времени обои, за старенький абажур над столом, за напряженные плечи Елены. Она стояла у раковины, и спина её, такая привычная к тяжести сумок с продуктами, к многочасовому стоянию на ногах, вдруг показалась ей хрупкой, незащищенной. Словно с нее содрали толстый слой кожи, оставив оголенные нервы.
Андрей, её муж, сидел за столом. Умный, перспективный, успешный инженер в крупном проектном бюро. Человек, который мыслил схемами, графиками и категориями эффективности. В его чётко выстроенном мире работа продавца в круглосуточном магазинчике у дома не считалась профессией. Это было… ну, недоразумение. Временное занятие для студентов, пенсионерок, для тех, кто не смог или, что ещё хуже в его глазах, не захотел чего-то большего. И он не просто не стеснялся ей об этом говорить. Он делал это регулярно. С методичностью метронома. Все чаще и чаще.
— Лена, ты меня слышишь? — он постучал костяшками пальцев по столешнице, выбивая нетерпеливую дробь. Звук был сухим и раздражающим. — Я говорю о том, что мой проект одобрили. Премия будет очень хорошая. Мы могли бы наконец поменять машину на что-то приличное. Но с твоим «вкладом» в семейный бюджет это опять растянется на вечность. Твоя зарплата — это даже не гуманитарная помощь нашему бюджету, это… карманные деньги.
Она медленно повернулась, вытирая мокрые руки о вафельное полотенце. Запах лимонного средства для мытья посуды въелся, казалось, в самую кожу.
— Андрей, я работаю. Я приношу деньги. Может, не столько, сколько ты, но это честные деньги.
— Деньги? — он усмехнулся. Именно усмехнулся, кривя уголок рта так, что на щеке появлялась неприятная ямочка. — Лен, не смеши. Это не деньги. Это слезы. Это на булавки. Понимаешь, я пашу целыми днями, я решаю сложные технические задачи, несу колоссальную ответственность за миллионные проекты. А ты… ты просто подаешь товар и нажимаешь кнопки. Это же не требует никакой квалификации. Никакого умственного напряжения.
Каждое его слово было маленьким, идеально отточенным осколком стекла. И он, как опытный метатель, точно знал, куда целиться, чтобы было больнее. Она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ноющий комок где-то под ребрами. Она ведь любила его. Когда-то. Когда он был просто Андрюшей, взъерошенным студентом с горящими глазами, который в их крохотной комнате в общаге читал ей взахлеб стихи и говорил, что её улыбка — это единственный проект, который он хочет осуществить в своей жизни. Куда всё это делось? Когда он успел превратиться в этого холодного, расчетливого, безжалостного счетовода?
А потом он озвучил то, что, видимо, давно и тщательно вызревало в его рациональной инженерной голове. План. У него всегда был план.
— Знаешь что? Я тут подумал, как нам оптимизировать наши финансовые потоки. Давай проведем эксперимент. Ну, чтобы всё по-честному было. Мы же взрослые, цивилизованные люди. Давай так: месяц каждый живет на свои. Ипотеку, коммуналку — это святое, делим пополам, это общее. А всё остальное — еда, одежда, бытовая химия, все расходы на детей, их кружки, их хотелки — каждый сам за себя. Ну, точнее, ты за себя и свою половину детских трат, я за свою. Так ты, может, наконец-то поймешь реальную цену деньгам. И перестанешь транжирить на всякую ерунду. Это же отличный стимул к росту, Лен. Может, найдешь наконец «нормальную работу».
Елена смотрела на него и не узнавала. Эксперимент? В семье? Где двое детей? Это звучало как бред сумасшедшего.
— Андрей, ты серьезно?
— Абсолютно. Это справедливо. Я зарабатываю больше — я и тратить могу больше. Ты зарабатываешь меньше — значит, учись жить по средствам. Это тебя простимулирует. Научит финансовой грамотности.
В тот вечер она согласилась. Не потому что поверила в справедливость этого «эксперимента». А потому что устала. Смертельно устала от упреков, от унизительных сравнений, от вечного, липкого чувства вины за то, что она — это она. Продавец Лена, а не Елена Владимировна, начальник отдела. В её молчаливом кивке была немая, уязвленная гордость и глупая, совсем уж отчаянная надежда: а вдруг он увидит, как ей тяжело, и одумается? Вдруг это его встряхнет?
Начался ад, тщательно замаскированный под «справедливость и финансовую грамотность».
Первый же совместный поход в супермаркет превратился в изощренную пытку. Она ходила между рядами с калькулятором в телефоне, как нашкодившая школьница. Так, это сосиски сыну на завтрак, самые простые. Это йогурт дочке, по акции. Это себе, макароны и пачка самого дешевого чая. Она с щемящей болью положила обратно на полку маленькую плитку горького шоколада, который так любила. Лишнее. Не по карману. Она смотрела, как Андрей, не глядя на ценники, бросает в свою, отдельную, тележку дорогой стейк из мраморной говядины, несколько видов импортного сыра, бутылку французского вина. Он не оборачивался. Он был в своем мире, где на всё хватало. А она – в своем. На кассе они стояли в очереди друг за другом. С двумя разными тележками. Как чужие люди.
Дома начался театр абсурда. В ванной появилось два держателя для туалетной бумаги. Один с дорогой, трехслойной. Другой — с жесткой, серой, её. На полке стоял его гель для душа с ароматом сандала и её — самый простой, детский, купленный по скидке.
— Мам, а купишь мне тот большой набор Лего? — спросил восьмилетний сын, тыча пальцем в журнал.
Елена закусила губу, чувствуя, как краснеют щеки. Набор стоил почти треть её недельного бюджета после всех обязательных трат.
— Сынок, давай чуть попозже, хорошо? У мамы сейчас… небольшие трудности.
Вечером она увидела, как Андрей с упоением распаковывает новенький дрон. «Давно хотел, по скидке урвал», — бросил он ей через плечо, даже не отрываясь от коробки. Она промолчала. Только комок в горле стал еще тверже и острее.
Работа превратилась в безжалостную гонку на выживание. Она выходила в дополнительные смены, менялась с напарницами, брала ненавистные ночные дежурства, после которых гудела голова и ломило все тело. Приходила домой выжатая как лимон, падала на кровать, а в голове продолжал стучать калькулятор: «Заплатить за танцы дочери. Сдать на нужды класса. Купить сыну новые кроссовки, из старых вырос. Лекарства маме». Она худела, под глазами залегли фиолетовые тени. А Андрей, казалось, расцветал. Он стал спокойнее, почти перестал её пилить. Зачем? Эксперимент шел как по маслу. Его правота была доказана на практике. Он — успешный добытчик, титан, держащий на плечах благополучие. Она — неумеха, балласт, едва сводящая концы с концами.
Он не замечал, что она перестала покупать себе даже элементарную косметику. Что второй год ходит в одних и тех же осенних ботинках со стоптанными каблуками. Что её ужин — это часто гречка без ничего или вчерашний суп, после того как она досыта накормит детей. Он просто не смотрел в её сторону. Зачем смотреть на то, что неэффективно и нерационально?
Развязка наступила внезапно. В обычное серое, промозглое утро.
Она была невыспавшаяся после ночной смены. Мир казался серым и плоским. Руки дрожали от усталости. Наливая себе в кружку кипяток, чтобы заварить дешевый кофе из пакетика, она случайно выпустила её из рук. Свою любимую кружку, которую ей когда-то, сто лет назад, подарила лучшая подруга. Белую, с забавным, уютным ежиком, несущим на иголках яблоко. Кружка ударилась о холодный плиточный пол и разлетелась на сотню мелких осколков.
Звон был хрустальным, режущим тишину. Окончательным.
Андрей вышел из комнаты, привлеченный шумом. Он посмотрел на фарфоровые руины на полу, потом на неё. В его глазах не было ни сочувствия, ни беспокойства. Только холодное, брезгливое раздражение.
— Ну вот. Вечно у тебя всё из рук валится. Руки-крюки. Надеюсь, у тебя есть деньги на новую. Из своих.
И в этот момент что-то щелкнуло. Перегорело. Сгорел последний, самый главный предохранитель, который еще каким-то чудом соединял её с этим человеком. Она смотрела на него, на своего мужа, отца своих детей, и видела перед собой абсолютно чужого, самодовольного, жестокого человека.
Дело было не в кружке. И даже не в деньгах. Никогда, никогда дело не было в деньгах. Дело было в этом его холодном, надменном превосходстве. В его садистском желании контролировать, унижать, доказывать свою значимость за её счет. Она вдруг с оглушительной, болезненной ясностью поняла: он не хотел, чтобы она нашла «нормальную работу». О, нет. Ему нужна была именно она, такая — уставшая, загнанная, вечно виноватая, считающая копейки. На её фоне он казался себе ещё более успешным, ещё более значительным. Монументом самому себе. А она была лишь пылью у подножия этого монумента.
Этот эксперимент был нужен не для того, чтобы научить её экономии. Он был нужен, чтобы окончательно сломать её. Чтобы доказать ей самой её же ничтожество.
Она ничего не ответила. Молча взяла веник, совок и аккуратно, осколок за осколком, собрала то, что осталось от её любимой кружки. Белый фарфор с кусочком улыбающегося ежика. Выбросила в мусорное ведро. Потом спокойно оделась, налила себе в термос остатки вчерашнего детского чая и пошла на работу.
Весь день она двигалась как во сне. «Пик-пик» на кассе. «Пакет нужен?». «Картой или наличными?». Но внутри неё воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Тишина освобождения. Страха больше не было. И любви больше не было. И жалости к себе. Ничего не было. Только твердое, холодное, как хирургическая сталь, решение.
Вечером она забрала детей от своей мамы, куда отвезла их утром. Дома было тихо. Андрей еще не пришел. Она открыла старый шкаф. Достала большую дорожную сумку. Без суеты, методично, она начала складывать вещи. Детские. Потом свои. Она не брала ничего из того, что они покупали вместе. Только то, что было её по-настоящему. Старенький, но любимый свитер. Потертые джинсы. Две книги. Фотографии детей в маленькой рамке.
Её взгляд упал на их свадебное фото на стене. Два счастливых, до глупости молодых лица. Господи, как давно это было. И было ли вообще? Она сняла фотографию со стены. Аккуратно вынула снимок из рамки, сложила ровно пополам и положила на середину кухонного стола.
Входная дверь щелкнула. Вошел Андрей. Усталый после работы, но довольный собой. Он даже не заметил сумку, сиротливо стоявшую в коридоре.
— Привет. Что на ужин? А то я голодный как волк.
Елена вышла из комнаты. Спокойная. Незнакомая. С прямой спиной, которую он никогда в ней не замечал. Она посмотрела ему прямо в глаза, без страха и без ненависти.
— Ничего. Ужин ты сегодня готовишь себе сам. И завтра. И всегда. Я ухожу, Андрей.
Он нахмурился, не сразу переварив информацию.
— В смысле? Эксперимент же… Мы же договаривались…
— Эксперимент окончен, — тихо, но твердо прервала она его. — Ты победил. Поздравляю. Ты всё доказал. А теперь живи на свои. Один.
Она взяла детей за руки, подхватила нетяжелую сумку и открыла входную дверь. Прохладный, влажный воздух подъезда ударил в лицо. И это был самый сладкий, самый свежий, самый пьянящий воздух в её жизни. Воздух свободы.
Дверь за ней закрылась, оставив его одного в гулкой тишине квартиры, где на столе лежала сложенная пополам фотография их несбывшегося счастья.