– Лариса Андреевна? – бархатный мужской баритон в телефонной трубке прозвучал так неожиданно и интимно, что она вздрогнула, едва не выронив чашку с утренним кофе. – Простите за столь ранний звонок. Вы меня, конечно, не помните. А я... я вас помню всю свою жизнь.
Лариса Андреевна замерла. За окном сеял мелкий нижегородский дождь, серые фасады домов на проспекте Ленина казались особенно унылыми. А этот голос, глубокий и обволакивающий, словно принадлежал другому, солнечному миру.
– Кто это? – спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал строго и недоступно.
– Одноклассник, – усмехнулся голос. – Аркадий. Мы сидели за одной партой в девятом классе. Вы тогда носили два смешных банта, а я таскал ваш портфель.
Банты. Портфель. В памяти всплыло смутное воспоминание – худой, вечно насупленный мальчишка с торчащими ушами. Аркашка Горелов. Неужели это он?
– Аркадий? – недоверчиво переспросила она. – Не может быть.
– Может, Лариса. Может. Я нашел ваш номер через старых знакомых. Знаете, я недавно вернулся в город и подумал... было бы здорово встретиться. Вспомнить юность. Если вы, конечно, не против. Я приглашаю вас на ужин сегодня. В «Библиотеке». В семь.
«Библиотека»! Самый дорогой и пафосный ресторан города на Рождественской. Лариса там никогда не была. Она посмотрела на свое отражение в темном экране телефона. Женщина за шестьдесят, с паутинкой морщин у глаз и вечно поджатыми от недовольства губами. Кому она может быть интересна?
– Я подумаю, – холодно бросила она, собираясь повесить трубку.
– Не думайте, Лариса, – мягко остановил ее голос. – Просто приходите. Поверьте, вы не пожалеете.
И он отключился, оставив ее в звенящей тишине квартиры, наполненной запахом одиночества и вчерашних обид. Весь день она провела как в тумане. Что это было? Чей-то глупый розыгрыш? Но что-то в уверенном тоне Аркадия заставляло верить. К вечеру, сама себе удивляясь, она достала из шкафа единственное приличное платье – темно-синее, которое она покупала пять лет назад на юбилей к начальнице. Она долго крутилась перед зеркалом, подкрашивая губы и пытаясь скрыть седину. В груди трепетало забытое чувство – предвкушение.
Аркадий оказался полной противоположностью ее воспоминаниям. У входа в ресторан ее ждал высокий, статный мужчина в идеально сшитом костюме. Седина лишь добавляла ему шарма, а дорогие часы на запястье и уверенный взгляд говорили о статусе и успехе. Он улыбнулся, и Лариса почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.
– Лариса! «Ты ничуть не изменилась», —сказал он, целуя ей руку. – Все та же королева, что и в десятом «Б».
Весь вечер он окружал ее таким вниманием, о котором она и мечтать не смела. Он вспоминал смешные школьные истории, в которых она всегда была главной героиней, красавицей, недоступной мечтой. Он слушал ее жалобы на жизнь, на неблагодарного сына и непутевого бывшего мужа, сочувственно кивая и подливая в бокал дорогое французское вино.
– Я всегда знал, что ты достойна большего, – говорил он, глядя ей в глаза. – Этот твой Григорий... он же никогда тебя не ценил. Простой работяга с завода. Что он мог тебе дать? Ты рождена для роскоши, для восхищения.
Слова Аркадия ложились бальзамом на ее истерзанную душу. Впервые за много лет кто-то говорил ей то, что она всегда хотела слышать. Что она – жертва. Что она – непонятая и недооцененная жемчужина.
Они начали встречаться. Жизнь Ларисы превратилась в сказку. Он возил ее по самым дорогим бутикам, покупая ей вещи, на ценники которых она раньше боялась даже смотреть. Шикарная норковая шуба, о которой она грезила после развода, теперь висела в ее шкафу. Новый айфон, элегантные итальянские сапоги, билеты в партер на премьеры в оперном театре. Он задаривал ее цветами и комплиментами.
– Ты расцвела, – говорил он, любуясь ею. – Видишь, что значит, когда женщина чувствует себя любимой.
Лариса и вправду расцвела. Она сменила прическу, стала ходить в салоны красоты и на фитнес. Она свысока поглядывала на своих старых подруг, пересказывая им подробности своей новой, роскошной жизни. А вот с семьей сына отношения испортились окончательно.
– Мама, кто этот человек? – с тревогой спрашивал Кирилл. – Откуда у него такие деньги? Чем он занимается?
– Не твоего ума дело! – надменно отвечала Лариса. – Он успешный бизнесмен, не то что твой отец-огородник! Аркадий – настоящий мужчина, который знает, как обращаться с женщиной!
Она стала частым гостем в их доме, но каждый ее визит превращался в пытку. Она критиковала все: скромный ремонт в их квартире, простую еду, которую готовила Марина, «неправильное» воспитание детей.
– Аркадий говорит, что нельзя экономить на детях, – поучала она, глядя, как Полина играет со старой куклой. – Им нужно давать все самое лучшее, возить на лучшие курорты, а не на вашу дачу в Сосновку, где один туалет на улице и этот... отшельник.
– Мама, прекрати, – морщился Кирилл.
– А что я такого сказала? – взвивалась Лариса. – Я просто хочу для своих внуков лучшей жизни! Аркадий, например, считает, что Кирилл совершенно лишен амбиций. Сидит на своей инженерской зарплате и в ус не дует. А мог бы уже давно свой бизнес открыть!
– Мама, у меня ипотека была и двое детей! – срывался Кирилл.
– Вот именно! – подхватывала Лариса. – А твой отец, вместо того чтобы помочь сыну встать на ноги, вложился в эту дачу! Чтобы самому там прохлаждаться! Аркадий говорит, что это верх эгоизма. Он бы так никогда не поступил.
Яд, который капля за каплей вливал в ее душу Аркадий, начинал действовать. Она все чаще ловила себя на мысли, что сын и его семья – это обуза, напоминание о ее прошлой, серой жизни. А ее настоящая жизнь – там, с Аркадием, в мире роскоши и беззаботности.
Аркадий однажды сделал ей царский подарок:
— Дорогая, я хочу, чтобы ты наконец-то отдохнула по-королевски. Мы летим на месяц в Сочи. Я арендовал для нас роскошную виллу прямо на территории самого лучшего отеля.
Только ты и я. Пусть Чёрное море хоть и не океан, но оно подарит нам незабываемые дни: солнце, шампанское по утрам... Забудь обо всём остальном! Поживи для себя!
Лариса была на седьмом небе от счастья. Она уже представляла, как будет выкладывать фотографии в соцсети, вызывая зависть у всех знакомых. Она с упоением собирала чемоданы, покупая новые купальники и летние платья.
За день до отъезда раздался звонок. Звонила заплаканная Марина. – Лариса Андреевна... Полечке плохо... очень. Температура сорок, не сбивается. Мы в больнице, в инфекционном отделении. Врачи говорят, что состояние тяжелое. Кирилл с ума сходит. Я... я не знаю, что делать...
– Успокойся, – холодно сказала Лариса, хотя сердце неприятно екнуло. – Врачи разберутся. Что я могу сделать?
– Приезжайте, пожалуйста! – взмолилась Марина. – Мне так страшно одной...
Лариса посмотрела на свои чемоданы, на билет в новую, прекрасную жизнь. – Я не могу, – отрезала она. – Мы завтра улетаем.
Она рассказала обо всем Аркадию, ожидая сочувствия. Но он лишь нетерпеливо отмахнулся. – Ларочка, ну что за мелочи? Дети иногда болеют. У них есть отец, есть врачи, они справятся. А у нас все спланировано. Не будем же мы из-за детской простуды отменять такой отпуск.
И в этот момент Лариса впервые увидела его другими глазами. Не любящего и заботливого мужчину, а холодного, расчетливого эгоиста. В его глазах не было ни капли сочувствия к ее внучке, к ее сыну. Было лишь досадливое раздражение, что какая-то «мелочь» смеет нарушать его планы.
– Это моя внучка, – тихо сказала она.
– И что? – пожал он плечами. – Ты же не врач. Чем ты там поможешь? Только нервы себе истреплешь. Поехали, дорогая. Тебе нужно развеяться.
Она молча встала, взяла свою сумочку и пошла к выходу. – Ты куда? – крикнул он ей в спину. – В больницу, – не оборачиваясь, ответила она.
Инфекционное отделение встретило ее запахом хлорки и тихой паникой. В тусклом коридоре на жесткой кушетке сидел ее сын. Кирилл, ее мальчик, всегда такой сильный и уверенный, сейчас выглядел потерянным и постаревшим на десять лет. Он обхватил голову руками. Рядом, прислонившись к стене, стояла бледная, как полотно, Марина.
– Мама? – Кирилл поднял на нее красные от слез глаза.
Лариса молча подошла и села рядом. Она просто взяла его за руку. В палату ее не пустили. Она видела маленькую Полинку только через стекло в двери. Девочка лежала под капельницей, бледная, с запекшимися губами. У Ларисы перехватило дыхание. Это была ее кровиночка, ее маленькая девочка. И она чуть не променяла ее на виллу в Сочи.
Всю ночь они провели в больничном коридоре. Лариса поила Марину валерьянкой, заставляла Кирилла выпить горячего чая из термоса, который она догадалась захватить из дома. Она слушала их испуганный шепот, их разговоры с врачами. И впервые за долгие годы она чувствовала себя не чужой, а частью этой маленькой, напуганной семьи. Она была им нужна.
Под утро ей позвонила старая школьная подруга, которой она хвасталась Аркадием. – Ларка, ты где пропала? Я тут новости узнала про твоего принца... Ты только сядь.
И подруга рассказала. Рассказала то, от чего у Ларисы похолодела кровь. – Помнишь Аркашку Горелова? Его в школе все «Гнилым» звали за его характер. Так вот, это он! Он еще тогда по тебе сох, а когда ты с Гришкой нашим встречаться начала, он чуть ли не вены себе резал. Клялся, что отомстит вам обоим. Говорил, что отвоюет тебя у Гришки, чего бы это ни стоило. А бизнес его... какой там бизнес! Пара мутных контор, которые он то открывает, то закрывает. Он весь в долгах, как в шелках. Вся эта роскошь – пыль в глаза, Ларка! Он, видимо, последний кредит взял, чтобы тебя охмурить. Беги от него!
Лариса слушала, и пазл в ее голове складывался в уродливую картину. Его слова о Григории, его попытки настроить ее против сына, его холодность к болезни Полины. Это была не любовь. Это была месть. Медленная, изощренная месть длиною в сорок лет. Он хотел не просто заполучить ее. Он хотел разрушить все, что было ей дорого, растоптать все, что связывало ее с Григорием, и оставить ее одну, в золотой клетке своей ненависти.
К обеду Полинке стало лучше. Кризис миновал. Лариса, оставив измученных, но счастливых Кирилла и Марину у палаты, вышла из больницы и набрала номер Аркадия.
– Я жду тебя в «Библиотеке», – сказала она холодно. – Через час.
Он приехал, самодовольный и надушенный. – Ну что, дорогая, ты успокоилась? Готова лететь навстречу мечте?
– Я все знаю, Аркадий, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Или, может, мне называть тебя «Гнилой»?
Он побледнел. Маска слетела с его лица, обнажив злобный, уродливый оскал. – Эта стерва тебе напела? – прошипел он. – Да! Я ждал этого сорок лет! Я хотел, чтобы ты увидела, какую жизнь ты потеряла с этим нищим работягой! Я бы заставил тебя возненавидеть твоего сына, твоего бывшего мужа, твоих внуков! Чтобы ты принадлежала только мне! Чтобы он, там, в своей деревне, сдох от зависти и тоски!
Лариса смотрела на него без ненависти. Только с бесконечной, ледяной брезгливостью. Она молча встала и пошла к выходу, оставив его одного с его сорокалетней местью.
На улице она поймала такси. – Куда едем? – спросил водитель.
Она на мгновение задумалась. А потом в ее душе что-то сдвинулось, сломалась ледяная стена, которую она строила двадцать лет. – В Сосновку, – твердо сказала она.
Дорога показалась ей вечностью. Она смотрела в окно на мелькающие деревья и плакала. Она плакала о своей глупости, о своей гордыне, о двадцати годах, отравленных ненавистью. Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что все эти годы Григорий не пытался ее унизить. Он просто жил. Жил и любил своего сына, своих внуков. Помогал им, как мог, ничего не прося взамен. А она... что делала она?
Она приехала на дачу поздно вечером. В окнах дома горел теплый, уютный свет. Она подошла к веранде и заглянула в окно. Картина, которую она увидела, заставила ее сердце сжаться до боли.
У камина, в старом кресле, сидел Григорий. На диване, обнявшись, сидели Кирилл и Марина. Они выглядели уставшими, но умиротворенными. Это была картина абсолютного семейного счастья. Того самого счастья, от которого она сама отказалась двадцать лет назад.
Она долго стояла в темноте, не решаясь нарушить эту идиллию. Наконец, собравшись с духом, она поднялась на крыльцо и тихонько постучала.
Дверь открыл Григорий. Он увидел ее и замер. Они смотрели друг на друга целую вечность. В его глазах она не увидела ни злости, ни торжества. Только бесконечную усталость и... понимание. Он все понял без слов.
Слезы хлынули из ее глаз. Они текли по щекам, смывая двадцатилетнюю боль и обиду. – Гриша... – прошептала она, задыхаясь от рыданий. – Прости... прости меня, если сможешь...
Он ничего не ответил. Он просто молча шагнул в сторону, открывая ей дверь. Приглашая ее войти. Домой.