Николай Викторович, сколько себя помнил, всегда радовался лету. В детстве оно означало свободу от уроков, прогулки с родителями и братом, а теперь, в его нынешнем положении, приносило иные дары: тепло солнца, которое согревало плечи, возможность раздобыть еду без особых усилий и найти укромный угол для ночлега. Два месяца скитаний по улицам, однако, показали, что такая жизнь подтачивает силы. Здоровье сдавалось, а вера в возвращение к прежним дням угасала, словно огонёк на ветру. Это пугало больше всего. Лето, с которого началась его бездомная жизнь, было щедрым, но порой погода подбрасывала испытания: дожди хлестали, как из ведра, грозы гремели, а ночные заморозки заставляли кутаться в тонкое одеяло. Николай с тревогой думал о зиме, понимая, что холода принесут новые беды, но старался отвлечься, сосредоточившись на каждодневных заботах: где подработать, поесть, помыться или укрыться, чтобы не нарваться на неприятности.
Город научил его разбираться в людях и местах. Он быстро понял, где можно чувствовать себя спокойно, а где лучше не появляться. В некоторых переулках шатались стайки подростков, опьянённых летней вольницей, готовых задирать одинокого бродягу ради забавы. Ещё опаснее были патрульные. Недавно один такой наряд избил его так, что недели напролёт он не мог вдохнуть полной грудью, а каждое движение отзывалось острой болью. Те, кто должен был стоять на страже порядка, отобрали у него немногочисленные деньги и вещи, которые ещё имели ценность. После той встречи Николай, собрав волю в кулак, привёл себя в порядок, насколько это было возможно, и стал обходить полицейских стороной, словно чуму.
Ещё недавно он жил иначе. Не всегда он скитался, не всегда был тем, кого прохожие обходили, брезгливо отводя взгляд. Из-за собственной доверчивости, чужой подлости и череды неудач он скатился до положения, которое люди презрительно называли «бомж». Но Николаю больше нравилось слово «скиталец». В нём звучала свобода, намёк на приключения, а не безнадёга, которую навевало грубое «бомж». Это слово будило воспоминания, что согревали душу. В детстве, когда мир казался добрым, он с родителями — Людмилой и Виктором — и старшим братом Лёшей ходил в кино на старый индийский фильм. Мама обожала его главного героя, рассказывая, как впервые увидела эту картину ещё девчонкой. Она напевала простую мелодию — «А-ва-ра-хун, а-ва-ра-хун», — и её глаза сияли. Семилетний Николай чаще смотрел на неё, чем на экран, замечая, как слёзы текут по её щекам в трогательные моменты. Фильм ему не особо нравился — он предпочёл бы мультики, — но ради мороженого, которое родители покупали перед сеансом, он терпел песни и танцы. Отец, Виктор, посмеивался над наивностью сюжета, но с радостью ходил с семьёй в кино, находя удовольствие в этих выходных.
Теперь, вспоминая те дни, Николай ощущал тоску. Детство, казавшееся тогда обычным, теперь виделось золотым временем. Смех брата, мамины слёзы над фильмом, отцовские шутки — всё это казалось далёким, почти нереальным, словно из другой жизни. Эти образы приходили во снах, таких ярких, что просыпаться было больно. В детстве он и представить не мог, что станет скитальцем, как герой того фильма. Родители, узнай они о его судьбе, были бы в ужасе: их младший сын, их гордость, оказался на улице, обходя полицию и ночуя где придётся.
Николай пробовал сблизиться с другими бездомными, надеясь найти хоть какое-то товарищество. Но те, с кем он сталкивался, чаще всего были поглощены поисками дешёвого спиртного и еды, утратив всякое сходство с людьми, которыми когда-то были. Даже их укромное убежище в зарослях у промзоны не привлекало его. Он держался подальше, избегая как ссор, так и дружбы. Пьяное забвение, в котором они находили утешение, его не манило. Так он остался одиночкой, без ясного будущего, хотя ещё недавно был человеком с работой, домом и надеждами.
В тот день он решил искупаться в реке, вода которой ещё хранила весеннюю прохладу. Выбравшись на берег, он растирался полотенцем, забытым кем-то на пляже и ставшим теперь частью его имущества. Полотенце, аккуратно сложенное в потрёпанную сумку, где хранилось всё его добро, помогало сохранять чувство собственного достоинства. Натянув одежду, он побрился, глядя в осколок зеркала с заклеенными изолентой краями. Умывшись речной водой вместо лосьона, он зашагал по набережной, чтобы согреться и заодно создать видимость, что у него есть цель. Отчасти так и было. Утром к кафе на набережной подъезжали грузовики с товаром, и иногда удавалось подзаработать, таская ящики. Платили не всегда деньгами — иногда продуктами, но и это было неплохо. Полный желудок делал жизнь легче. Если предлагали спиртное, Николай брал, но не для пьянства — в его положении алкоголь был средством для обработки ран или обмена.
Без документов устроиться на постоянную работу он не мог. В этом чужом городе у него не было знакомых. Самолёты и поезда были недоступны без паспорта, а на автобус билет тоже не продавали — новые правила требовали документ, и его не пускали, как он ни просил. На такси денег не хватало, а автостоп на полторы тысячи километров до родного города казался слишком рискованным. Хватило с него приключений. Если бы он уехал раньше, до попыток добиться справедливости и столкновения с патрульными, шансы были бы выше. Тогда он ещё выглядел прилично, а теперь уличная жизнь наложила отпечаток — лицо осунулось, одежда поизносилась. Надо было либо зарабатывать больше, либо найти хоть какую-то работу, чтобы сохранить остатки достойного облика и надежду вернуться домой.
Размышляя о будущем, Николай не забывал следить за окружением. На одной из скамеек он заметил недоеденный хот-дог, оставленный кем-то в спешке. Не раздумывая, он присел рядом и начал есть, стараясь не торопиться, чтобы не привлекать внимания. Он жевал, поглядывая на аллею, чтобы вовремя заметить патруль и уйти. Вдруг он почувствовал взгляд. Рядом стояла девочка, лет пяти, с тонкими косичками и поношенной одеждой. Она смотрела на еду в его руках, и её глаза выдавали голод. Редкие прохожие, спешившие по делам, не замечали ни её, ни Николая.
— Эй, малышка, ты чья? — спросил он, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать.
Девочка молчала, лишь смотрела на хот-дог. Николай заметил, как она сглотнула, и всё понял.
— Голодная? — уточнил он, отламывая надкусанный край и протягивая ей остальное. — Бери, угощайся.
Малышка, не колеблясь, схватила булку с сосиской, измазанную кетчупом, и быстро съела. Но уходить не стала. Николай протянул ей бутылку с водой, и она, взяв её, слегка кивнула, словно благодаря. Он не был знатоком детских душ, но решил расспросить осторожно.
— Откуда ты тут? С родными гуляла и потерялась? Как тебя зовут?
Девочка мотала головой, не произнося ни слова. Её молчание озадачило Николая. Она явно понимала его, но не отвечала, лишь отрицательно качала головой. Не знает, как оказалась здесь? Одна пришла? Не помнит имени? Её жесты сбивали с толку. Он задумался, что делать. Самое простое — уйти, оставив её на скамейке. Кто-нибудь из прохожих заметит и поможет. Но совесть шептала, что так нельзя. Другой путь — найти тех, кто разберётся: в больницу её сдать или в приют. Но полиция? Нет, к ним он не пойдёт. В лучшем случае отделается тумаками, а в худшем — обвинят в чём-нибудь. С бездомным без документов никто церемониться не станет.
Пока он размышлял, девочка допила воду и вдруг схватила его за руку. Её ладошка была холодной, а глаза наполнились слезами. Она отчаянно мотала головой, словно умоляя не уходить.
— Ладно, не плачь, — буркнул Николай, неловко пытаясь её успокоить. — Не хочешь в больницу — не надо. Но учти, у меня самого дома нет. Придётся ночевать где попало. Есть у меня одно место, тайное, но его рано или поздно найдут, и меня выгонят.
Он говорил с ней, как со взрослой, выплёскивая накопившуюся тоску. Давно он не делился ни с кем своими бедами, и эта молчаливая малышка, смотревшая на него серьёзно, казалась подходящей слушательницей.
— Воды у меня мало, — продолжал он. — Я-то могу из крана в уборной напиться, а тебе, наверное, нельзя. И с мытьём проблемы. Для такой крохи, как ты, река холодная. А зимой вообще не знаю, как быть. Тебе надо к родным, это точно. Улица — не место для ребёнка.
Девочка крепко держала его руку, и Николаю пришлось долго её успокаивать. Наконец он решил сменить подход.
— Слушай, пока мы тут болтаем, шансов заработать на еду всё меньше, — сказал он, глядя на неё. — Пойдём, может, повезёт.
Ксения, как он мысленно назвал малышку, вытерла слёзы и кивнула. Николай вздохнул, подхватил сумку и пошёл по набережной, а она засеменила следом.
В кафе работы не нашлось, но у дальнего конца аллеи Ирина, добрая женщина предпенсионного возраста, заметила их. Она усадила Ксению за стол под деревом, поставила перед ней тарелку с пюре и котлетой, а Николаю велела разгрузить грузовик и поправить тенты. Ирина часто выручала его, и он радовался, видя её за прилавком. Она не лезла в душу и платила щедро — то деньгами, то едой.
— Это твоя малышка? — спросила она, пока Николай складывал ящики с напитками. — Раньше её с тобой не видела.
Николай замялся. Врать было неприятно, но правда могла всё усложнить.
— Родственница дальняя, — выдавил он, опустив глаза. — Оставить не с кем.
Ирина, возможно, не поверила, но промолчала. Расплатившись с ним небольшой суммой и продуктами, срок годности которых подходил к концу, она добавила:
— В контейнере с меткой — еда для девочки на обед. На ужин положила печенье и сок. Вдруг её родные вечером заберут. И, Коля, послезавтра я в отпуск. Завтра приходи, а потом не суйся — хозяйка наняла такую стерву на замену, что работы тебе не даст. Да, кстати, слышала, тут одна женщина квартиру сдаёт, говорят, от сироты осталась. Не знаешь её?
Николай покачал головой, но её слова запали в память. Он поблагодарил, чувствуя, что Ирина — одна из немногих, кто видит в нём человека. Он как-то думал попросить у неё денег на дорогу домой, но не решился. Ксения осталась с ним, и он стал звать её «Ксюшей», так как она не говорила. Забота о ней заставляла его быть активнее, а её присутствие вызывало у людей жалость. Им чаще поручали мелкую работу, платили щедрее, а некоторые продавцы оставляли для Ксении сладости или вещи, оставшиеся от их детей.
Его убежище — старый гараж, где давно не появлялся хозяин, — не было идеальным жильём, особенно для ребёнка. Но другого не было. Ксения, казалось, привыкла к нему, и её молчаливое доверие грело душу. Однажды, возвращаясь с подработки, Николай заметил тень за углом. Кто-то схватил его за капюшон и резко развернул к себе.
Николай инстинктивно вскинул руки, ожидая удара, но, обернувшись, увидел лишь знакомого паренька с набережной, который иногда подкидывал мелкую работу. Тот, ухмыляясь, отпустил капюшон и хлопнул его по плечу.
— Коля, ты чего, как заяц, шарахаешься? — сказал он, поправляя кепку. — Идём, грузовик с овощами приехал, поможешь разгрузить. А это кто с тобой? — он кивнул на Ксению, которая вцепилась в рукав Николая, её глаза настороженно следили за парнем.
— Родственница дальняя, — буркнул Николай, стараясь не вдаваться в подробности. — Ксюша, посиди тут, я скоро.
Ксения кивнула, сжимая бутылку с водой, которую он ей оставил. Николай бросил на неё успокаивающий взгляд и пошёл за ящиками. Работа заняла около часа, и, получив несколько мятых купюр и пару булок, он вернулся к девочке. Она сидела на скамейке, обнимая бутылку, и, увидев его, чуть улыбнулась. Николай протянул ей булку, и она принялась жевать, не сводя с него глаз.
— Ну что, Ксюша, пойдём дальше? — спросил он, впервые назвав её так. Имя всплыло само, будто подходило ей. Она не возразила, только кивнула, и они двинулись по набережной.
Дни с Ксенией изменили его жизнь. Раньше Николай думал только о себе — где поесть, где переночевать, — а теперь каждый шаг был ради неё. Он искал подработку, чтобы накормить не только себя, но и малышку. Её присутствие делало его заметнее, но в хорошем смысле: люди, видя ребёнка, чаще предлагали помощь. Продавцы на точках, где он разгружал коробки, оставляли для Ксении яблоки, конфеты или одежду, которую их дети переросли. Однажды повариха из кафе, заметив, как Ксения дрожит в тонкой кофте, отдала Николаю старую, но тёплую куртку.
— Для твоей малышки, — сказала женщина, отводя взгляд, словно стесняясь своей доброты. — По вечерам уже зябко.
Николай поблагодарил, чувствуя неловкость. Он не привык к бескорыстной помощи. Ксения, натянув куртку, посмотрела на него с благодарностью, и это заставило его двигаться дальше. Её молчание не мешало им понимать друг друга. Она следовала за ним, как тень, и её серьёзный взгляд будто говорил: «Я тебе доверяю». Это доверие пугало и вдохновляло.
Убежище в старом гараже стало их временным пристанищем. Николай устроил там спальное место: матрас, найденный у мусорки, несколько одеял, выменянных за подработку, и ящик вместо стола. Ксения, казалось, не замечала убогости жилья. Она аккуратно складывала свои вещи — куртку, бутылку, пару игрушек, подаренных продавцами. Ночами, когда ветер пробирался сквозь щели, она прижималась к нему, и Николай, укрывая её одеялом, думал о том, как уберечь её от холодов.
Однажды он заметил, что Ксения кашляет — сухо, надсадно. Звук резанул по сердцу. Он вспомнил, как мать, Людмила, лечила его в детстве, заставляя пить горячий чай с мёдом. Но мёда у него не было, а вода из реки для питья не годилась. Он решил достать лекарства или хотя бы тёплую одежду. В тот день Ирина снова выручила: дала немного денег и старую шапку для Ксении.
— Коля, ты бы отвёл её к врачу, — сказала она, качая головой, её голос был полон беспокойства. — Кашель нехороший. И почему она с тобой по улицам таскается?
— Не могу, — честно ответил Николай, опустив глаза. — Без документов к врачам не сунешься, а полицию я обхожу за версту.
Ирина вздохнула, достала из сумки пару таблеток от простуды и сунула ему в руку.
— Это от температуры. Если хуже станет, найди кого-нибудь, кто поможет, — сказала она, её взгляд был строгим, но добрым.
Николай кивнул, чувствуя себя виноватым. Он понимал, что Ксения не должна так жить, но сдать её в приют означало риск потерять её. Он боялся, что её заберут, а его обвинят в чём-нибудь, чего он не делал. Прошлый опыт с полицией — побои, отобранные вещи — не оставлял иллюзий. Но мысль о том, что Ксения может заболеть серьёзнее, не давала покоя.
Вечером он отвёл её в гараж раньше обычного, укутал в одеяла и дал таблетку с водой. Ксения выпила, не сопротивляясь, и вскоре заснула, свернувшись калачиком. Николай смотрел на неё, размышляя, как всё изменилось. Ещё недавно он думал только о выживании, а теперь его мысли крутились вокруг этой малышки. Он вспомнил, как Лёша, его старший брат, защищал его от дворовых хулиганов. Тогда он чувствовал себя в безопасности, и теперь хотел дать Ксении то же чувство. Но как? Без документов, без денег, без дома?
На следующий день он отправился к знакомому, который подкидывал работу на стройке. Тот, увидев Ксению, нахмурился.
— Коля, чего ты с ребёнком таскаешься? — спросил он, вытирая пот со лба. — Это твоя?
— Родственница, — привычно соврал Николай. — Помоги, надо на еду заработать.
Мужчина вздохнул, но дал задание — таскать мешки с цементом. Ксения сидела неподалёку, наблюдая. Её кашель стал реже, но всё ещё беспокоил. После работы Николай купил в аптеке сироп от кашля и следил, чтобы Ксения пила его по расписанию. Через пару дней она выглядела лучше.
Жизнь с Ксенией стала для Николая чем-то большим, чем выживание. Люди, которые раньше проходили мимо, теперь останавливались, спрашивая, всё ли у них в порядке. Однажды женщина из кафе принесла Ксении мягкую игрушку — потрёпанного мишку.
— Для твоей малышки, — сказала она, улыбнувшись. — У моей дочки таких уже десяток.
Ксения прижала мишку к груди, её глаза засияли. Николай поблагодарил, чувствуя, как что-то в нём оттаивает. Забота о Ксении давала ему цель, которой не было с тех пор, как он оказался на улице. Но тревога росла: что будет, когда придут холода? Как защитить её? И что, если её родные не найдутся?
Однажды Ксения потянула его за рукав, показывая на афишу у кафе с изображением цирка. Её глаза загорелись, и она впервые издала тихий смех. Николай улыбнулся.
— Хочешь туда? — спросил он, зная, что денег на билеты нет.
Ксения кивнула, и он решил найти способ её порадовать. В тот день он работал дольше, таская ящики и убирая мусор за кафе. К вечеру скопил немного денег и повёл Ксению к цирку. Билетёр, увидев девочку, сжалился и пропустил их за полцены. Ксения сидела, затаив дыхание, глядя на клоунов и акробатов. Её улыбка была для Николая лучшей наградой.
Но радость длилась недолго. Вернувшись в гараж, он заметил, что их вещи разбросаны: матрас перевёрнут, одеяла смяты, мишка Ксении порван. Она, испуганно прижавшись к нему, указала на игрушку. Николай сдержал гнев, понимая, что убежище больше не безопасно. Надо было искать новое место, но где? Город, чужой и равнодушный, не давал ответов.
Продолжение: