«После осторожного вопроса Нины раскрывается история Васили — непростая, пронзительная, горькая. За красивыми садами и горами Юсупхоны — нищета, тяжелый труд и бесконечное терпение. Нина узнает, почему Василя одна, и вместе с ней проходит через боль предательства, надежду и ту смиренную силу, что держит женщин на плаву, когда рушится все».
Глава 12
После ухода Николая день словно притих. Ветер унялся, и даже листья чинары перестали шелестеть, как будто прислушивались к чему-то.
Все части здесь⬇️⬇️⬇️
Нина вернулась на огород вслед за Василей, но будто осталась там у калитки и продолжала смотреть вслед Николаю: в груди все еще отзывалось это — «до вечера, Нина-хон…» — будто маленький колокольчик зазвенел в сердце и продолжал тихо вибрировать внутри.
На огороде женщины вновь склонились над грядками, молча выдергивали сорняки, встряхивали землю с корней и клали сорное между рядов.
Василя работала быстро, уверенно, слаженно, Нина старалась не отставать, подглядывая за тем, как это делала Василя.
Но мысли то и дело уводили в сторону: как он смотрел, как бережно пригладил ей платок, как задержался у калитки. Было в этом что-то… не будоражащее, а укрывающее, приятное, обнадеживающее. Как плед в осенний вечер.
Такие ощущения Нина испытывала очень давно: наверное, в школе… когда впервые влюбилась в одноклассника Костю Матунцева. Господи, когда же это было? Пятьдесят лет назад.
И вот вновь те же чувства, та же теплая волна накатывает внутри временами. Так же хорошо и спокойно, когда память преподносит взгляд и улыбку Николая. Нине уже очень хотелось почувствовать и тепло его рук.
— Усталый сегодня день, — первой заговорила Василя.
Нина вздрогнула, вернулась на землю, отозвалась негромко:
— Да… давно я так не работала. Да вообще никогда, — рассмеялась. — Дачи не было, даже у друзей. Муж предложил как-то, а я расхохоталась ему в лицо. Какая же была глупая… это же невероятное наслаждение — возиться в земле, вдыхать аромат растений. Представляю, какие будут вкусные овощи.
Василя взглянула на нее с любовью и пониманием:
— Попробуете скоро, Нина-апа. Вот как на земле работаешь — с любовью, не спеша, с терпением — так и жизнь налаживается. Мы не хуже земли. Нас тоже можно оживить, если за нами поухаживать. Лишь бы садовник хороший попался, — Василя подмигнула, а Нина смутилась и опустила голову пониже, принялась с еще большим рвением выдергивать траву.
…Они уже почти закончили с грядками, когда Нина, вытерев лоб тыльной стороной ладони, вдруг осторожно, почти шепотом, спросила:
— Василя… прости, если нельзя спрашивать. Но… ты так часто говоришь «мой муж», «наш папа»… А где он?
Василя не сразу ответила. Застыла с охапкой травы в руках, будто и не слышала. Потом медленно выпрямилась, бросила сорняк в кучу, отряхнула ладони, тяжело вздохнула.
И лицо ее, еще минуту назад светлое, потемнело — не от гнева, нет, а будто заволоклось облаком. Печаль легла на него, глубокая, старая, словно эта боль давно жила в ней, но обычно спала, а сейчас — проснулась.
— Пойдемте, апа, — тихо сказала она. — На топчан, отдохнем немного, дел еще полно. Обед готовить надо, пока не придумала, что приготовить, стирать хотела… в доме не прибрано. Поливать вечером. Пойдемте чаю попьем пока…
Нина сжалась от неловкости: «Зачем я… зачем? — мысленно ругала себя. — Надо было молчать, не трогать». Но уже было поздно.
Они молча вымыли руки, прошли во двор, где чинары бросали кружевную тень на землю.
Василя вскипятила чайник, заварила чай, поставила на стол пиалы, мед, курагу, немного халвы и сушеную дыню.
Чай был ароматный, травяной, душистый. Нина села и, не поднимая глаз, принялась пить маленькими глотками, прикрыв глаза от наслаждения.
Василя неожиданно заговорила:
— Расул поехал в Москву на заработки. Как многие у нас. Давно дело было. Рустам только школу окончил. Вы сами видите, Нина-апа, — край у нас красивый, благодатный. Все растет. Солнце, вода, фрукты, хлеб. Но только солнцем и абрикосами сыт не будешь, нужны и другие продукты. Мука, мясо, масло, рис, сахар. Дети сладкого хотят: конфет, шоколада. Одежда, лекарства тоже необходимы. Все это стоит денег. А их где взять? Работы не то что в кишлаке нет. Ее и в Ташкенте нет почти. Особенно мужчинам. Заводы закрылись. Ташавтомаш, сельмаш, авиационный, Фотон, электро-механический. Мой племянник там работал, хорошо зарабатывал. От завода квартиру дали. Успел…Женщины еще как-то пристраиваются в городе. Кто за детьми смотрит, кто полы моет, кто в кафе готовит. А мужчинам? Что им? Только частный извоз. Или стройка у богатых, ремонты. А у нас тут… — она махнула рукой. — Только земля, дети и пустые карманы.
Нина слушала, не перебивая. Она понимала, о чем говорит Василя. Нина видела только красоту: горы, Чарвак, фрукты, не задумываясь о том, что людям нужно еще очень много всего, кроме этой благодати. Это ей все так сладко, ведь она на отдыхе, и сын хорошо снабдил ее деньгами. И в любой момент, когда бы ни обратилась, — тут же пришлет, сколько попросит. Евгений у нее очень надежный и уважающий мать.
А у людей в Юсупхоне каждодневные другие потребности: надо детям одежду купить, старикам лекарства, за домами смотреть.
Колхозов нет давно, а значит, у крестьян заработка совсем не стало. Да и был ли он? Какой колхоз высоко в горах? Хотя Василя говорила, что были черешневые сады когда-то, но их давно вырубили, а на их месте особняки построили.
Ну вот например Василя! Сколько вырастит картошки на своем огороде? Да и стоит она копейки. Не прожить на это, даже если очень скромно. Это ж так — приработок всего лишь навсего. Вот почему она вчера радовалась, что Рустаму выгодный заказ перепал.
Василя поправила платок на голове и чуть пригладила края скатерти, будто искала, за что уцепиться, чтобы не выдать дрожь в пальцах.
Нина сидела рядом молча, прислушиваясь к каждому слову, не перебивая, — только временами мягко касалась руки Васили, утешая без слов, как умеют только женщины, когда слышат знакомую боль.
Василя продолжила рассказ:
— Те, кто со своей машиной, — еще как-то выживают. Возят людей, грузы. А у кого машины нет… тому совсем худо, вовсе работы нет. Вот и появились у нас богатые хитрецы. Машины покупают и сдают в аренду. День — столько-то, неделя — столько. И все! А ты попробуй заработай! Человек пашет днем, ночью, не щадит ни себя, ни машину. Спит в ней, ест в ней. И машина в три цены обходится. А когда наконец выплатит, и станет она его — уже в хлам, железо одно! А сам? Спина кривая, сердце больное, семья — по кускам. Взял Расул «Нексию». Мы его совсем видеть перестали. Так ломался — черный стал, худой, злой все время. Все деньги на аренду уходили. Не таксист он. Это не всем дано. Когда Рустам права получил — решили так: отец в Москву на заработки, он за руль.
Она опустила голову, быстро вытерла глаза краем платка. Глубоко вздохнула. Посмотрела прямо в глаза Нине:
— Он долго сомневался. Очень долго, и я не хотела. Какая это семья? Жена в одном городе — муж в другом! Но он был на последнем вздохе. Я это видела, и мне было страшно. Сердце у него шалить начало, давление. Поехал…
Нина сжала руку Васили:
— Я… я догадываюсь, чем все кончилось, — тихо сказала она. — Не надо, если не хочешь… не продолжай.
Она посмотрела на Нину взглядом, в котором уже не было боли. Только усталость. Долгая, выстраданная.
— Я расскажу, Нина-апа, расскажу. Я сама хочу вам рассказать. Сначала звонил каждый вечер. Потом через день. Потом — раз в неделю. Голос усталый, но добрый. Я все слышала в голосе — он старался, правда. Скучал по детям и по мне. Деньги были от него… хорошие. Повезло ему — на стройке работал. У него золотые руки.
— Деньги? — осторожно переспросила Нина.
— Деньги, апа, — кивнула Василя. — Не роскошь, но прям жить стало легче. Аренду за машину платить стали с них полностью. Я даже себе платье новое купила, обносилась совсем с этой машиной. Тут же кишлак, вроде не надо обновок. А мне так захотелось. Съездила в Ташкент на Чор-Су (огромный базар) и купила. И Рустаму рубашку, Тамилке сумку и туфли. Так радовались мы! Когда дадасы (отец) звонил — благодарили!
Она отхлебнула чай и посмотрела на Нину. В этом взгляде было все: светлая память о хорошем и боль от того, что пришло потом.
Татьяна Алимова