Помню ее девчонкой. Тихая, глаза - два озерца лесных, глубокие, а в них - тишина и какая-то вековечная грусть. Не бегала с подружками на танцы в клуб, не сплетничала у колодца. Все больше с книжкой под старой ивой у реки сидела. А потом в Заречье наше вернулся из армии Степан Кольцов. Ох, и парень был! Высокий, плечистый, улыбка - солнце ясное, а в глазах - чертенята пляшут. Девки за ним косяками ходили, а он - глаза чернющие, чуб непокорный - только на нее и глядел. На тихую мою Дарью.
Как он ее добивался - вся деревня смотрела, затаив дыхание. То ромашек охапку под калитку подбросит, что пахнет на всю улицу, то на гармони под окнами до петухов играет. А она, как весенний цветок, на глазах распускалась. Румянец на щеках заиграл, в глазах-озерцах искорки запрыгали, смеяться стала звонко, как колокольчик. «Люблю его, Семёновна, - шептала мне, когда ко мне забегала. - Люблю так, что дышать больно».
Они и вправду жили как в кино. Он ее на руках носил, пылинки сдувал. Поженятся, думали все, дом построят, деток нарожают. Но Стёпина натура беспутная скоро наружу полезла. Сегодня он - сокол ясный, а завтра уже с дружками своими мутными в райцентр умотал, и нет его неделю. Вернется - побитый, с глазами виноватыми, пахнущий перегаром и чужой тоской.
Дарья его молча принимала. Отмывала, кормила горячими щами, рубаху чистую на него надевала. Не кричала, не упрекала. Только смотрела на него своими озерами бездонными, и в них такая любовь плескалась, что Степан, казалось, тонул в ней, захлебывался. Он падал перед ней на колени, бил себя в грудь, клялся, что в последний раз. А она гладила его по непокорному чубу и шептала: «Ничего, Стёпа, ничего. Все хорошо будет».
А я смотрела на них и сердце кровью обливалось. Говорят, любовь слепа. А я думаю, она не слепа, она просто видит то, чего другим не дано. Или видит, да прощает заранее. Прощает то, что простить невозможно.
Шли годы. Степан совсем опустился. Гармонь свою, что когда-то для Дарьи играла, пропил. Работать не работал, перебивался случайными заработками, да и те спускал в тот же день. Вся деревня на него пальцем показывала, а на нее - с жалостью смотрели. Только жалость эта была колкая, как крапива.
А она будто не замечала ничего. Дом держала в чистоте, в огороде - ни травинки, на окнах - белоснежные занавески. И все ждала его. Каждый вечер зажигала в окне лампу, чтобы он, если заблудится, дорогу домой нашел.
Помню, как-то раз прибегает ко мне соседка их, тараторит, захлебываясь:
- Семёновна, беги скорей! Степан-то… он ведь… лавку их порушил!
Я пришла, а там и правда - горе горькое. Была у них под окном, под старой рябиной, лавочка. Степан ее еще в самом начале, в пору их светлую, своими руками смастерил. Крепкая такая, ладная. Они на ней вечерами сидели, на звезды смотрели. И вот теперь от этой лавочки остались одни щепки. А рядом - Степан, пьяный в дым, с топором в руках, и сам весь в этих щепках.
Думала, ну вот оно, конец терпению. Душа не выдержит такого. А Дарья… она вышла на крыльцо. Молча. Я такого лица у нее никогда не видела. Будто из него всю жизнь вынули. Оно стало белым, как больничный лист, прозрачным почти. Она посмотрела на щепки, потом на него. Не заплакала, не закричала.
Она просто подошла, молча взяла его за руку и повела в дом. И ни слова ему не сказала. Ни тогда, ни после. Словно и не было никакой лавочки, словно не он только что растоптал, сжег в пьяном угаре последнее живое воспоминание об их счастье.
Вот ведь как бывает, дорогие мои… любовь бездонная. Или не любовь уже, а что-то другое, чему и названия-то нет.
Степан после этого пропал. Надолго. Говорили, в город уехал, на стройку куда-то. А Дарья стала таять на глазах. Как свечка. Тихо, незаметно. Ходит, улыбается, а в глазах - уже не озерца, а два темных провала. Сгорела она. Изнутри.
Последние дни ее я почти не отходила. Лежит, смотрит в одну точку - на то место под окном, где рябина качает голыми ветками. Щепок давно нет, снегом все припорошило.
- Семёновна, - шепчет она одними губами, такими сухими, что страшно смотреть. - Ты видишь?
- Что, Дашенька? Что, родная?
- Стёпа… лавочку новую мастерит. Еще лучше прежней… Видишь?
И она так смотрела, с такой светлой улыбкой, что у меня мороз по коже прошел. Она видела. Понимаете? Она до последнего жила в своем кино, где он вернулся, где он все понял и все исправил. Где он ее все так же любит.
Я взяла ее руку, холодную, как лед.
- Вижу, Дашенька, - соврала я, глотая слезы. - Вижу, милая. Ладная такая лавочка получается.
Она улыбнулась, закрыла глаза и тихо-тихо выдохнула. Будто не умерла, а просто уснула, убаюканная своей несбыточной мечтой.
Вот и сижу я теперь, перебираю в памяти ее жизнь и думаю. Что же это было, дорогие мои? Великая любовь, которой земля должна завидовать, или страшный недуг, что съедает человека изнутри дотла? Где та грань, за которой всепрощение становится самоуничтожением? А вы как считаете?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.