В нашем Заречье всякие люди живут, знаете ли. Есть говорливые, как сороки, а есть молчуны, из которых слова клещами не вытащишь. Вот таким и был Захар Петрович, или просто Петрович, как мы его звали. Мужик вроде и не старый еще, седьмой десяток едва разменял, а будто весь свет ему не мил. После того, как пять лет назад схоронил свою Варвару, он словно окаменел.
Жили они душа в душу, Варвара у него была - солнышко ясное. Веселая, хлопотливая, а уж какой у нее был палисадник - вся деревня ахала! Пионы шапками такими цвели, что ветки к земле гнулись. А как ее не стало, Петрович сник. Замкнулся, зарос щетиной, и палисадник его зарос бурьяном по пояс. Ходит по селу тенью, ни с кем не поздоровается, только кивнет хмуро и дальше бредет. Люди его жалели, конечно, да только как к нему подступиться? Он вокруг себя стену выстроил, да такую, что не докричишься.
И вот, знаете ли, в один из таких серых дней, когда небо плакало мелким дождиком, скрипнула калитка моего медпункта. Я от бумаг своих голову поднимаю, а на пороге - Петрович. Мрачнее тучи, стоит, молчит и левую руку правой обхватил.
- Проходи, Захар Петрович, - говорю ему ласково. - Что стряслось-то?
А он молча подходит к столу и протягивает мне руку. Гляжу, а ладонь у него рабочая, вся в мозолях, в земле въевшейся, а посредине - заноза. Да не заноза, а целый кол, прости Господи! Видно, забор свой старый чинил, да вот и приключилось.
- Садись, голубчик, сейчас мы твою беду вызволять будем, - вздохнула я, доставая пинцет и баночку со спиртом.
Работала я молча, аккуратно. Чувствовала, как напряжена его рука, как он стиснул зубы, чтобы не ойкнуть. А я смотрела на эти руки и думала… Сколько же они переделали за свою жизнь. И дом строили, и землю пахали, и косы для Варвары своей точили. А теперь вот лежат передо мной, как два сироты. И такая меня тоска взяла за этого мужика, что сердце зашлось.
Вытащила я эту щепку проклятую, обработала ранку, перевязала чистым бинтом. Петрович поднялся, буркнул что-то похожее на «спасибо» и к двери.
- Постой, - остановила я его. - Куда же ты? Сядь, я чайник только вскипятила. Негоже с больной рукой сразу под дождь.
Он помедлил, посмотрел на меня из-под насупленных бровей. Видно было, что ему и неловко, и уйти хочется, и что-то его удержало. Вздохнул тяжело и сел на краешек старой кушетки, что у меня для пациентов стоит. Я налила в два граненых стакана дымящийся чай, поставила на стол блюдечко с простыми сушками.
Сидим мы, молчим. Только ходики на стене тикают мерно да дождь за окном шуршит по стеклу. Тишина эта была неловкая, тяжелая, как камень. Я видела, как он держит стакан своими огромными пальцами, боясь обжечься, и смотрит в одну точку. И вдруг я не выдержала.
- А пионы-то Варвары… - тихо-тихо начала я, сама не зная, зачем. - Цветут еще?
Он вздрогнул. Поднял на меня глаза, и я впервые за эти пять лет увидела в них не пустоту, а такую затаенную боль, что у меня у самой душа в пятки ушла. Он долго молчал, только желваки на небритых щеках ходили. А потом так же тихо, хрипло ответил:
- Засохли… Всё бурьяном заросло. Руки не доходят.
И в этих трех словах было столько отчаяния, столько одиночества, что никакие слезы и причитания не передали бы. Всё, что он так долго держал внутри, прорвалось в этом тихом, безнадежном признании. Руки не доходят… А вернее, душа не доходит. Не может душа прикоснуться к тому, что было их общим счастьем.
Я встала, подошла к окну, где у меня на подоконнике в ящичках рассада теснилась. Я каждый год для себя и для соседок выращиваю - бархатцы, астры, петуньи. Посмотрела я на эти зеленые росточки, живые, к солнышку тянутся, и решение пришло само.
Я взяла три самых крепких корешка бархатцев, завернула их в мокрую тряпочку, потом в газету. Подошла к Петровичу и протянула ему.
- Вот, возьми, Петрович. Это бархатцы. Они неприхотливые, солнце любят. Посади у себя. Хоть какой-то живой огонек будет перед окнами.
Он посмотрел сначала на мою протянутую руку, потом на этот скромный сверток, потом снова на меня. В глазах его я увидела такое смятение… Словно он не понимал, зачем ему это. А потом он медленно протянул свою здоровую руку и очень осторожно, будто боясь помять, взял у меня эти росточки.
- Спасибо, Семёновна… - прошептал он. И это было уже не то хриплое «спасибо», что раньше, а настоящее, теплое слово.
Он ушел, так больше ничего и не сказав. А я долго стояла у окна и смотрела ему вслед. И думала о том, что иногда, чтобы залечить рану в душе, нужен не скальпель и не бинт, а вот такой маленький, живой росточек.
Прошла неделя, другая. Я все поглядывала в сторону дома Петровича, да ничего не менялось. А потом как-то утром шла мимо и глазам своим не поверила. Весь бурьян в палисаднике был вырван с корнем и сложен в аккуратную кучку у забора. Земля вокруг старого, единственного уцелевшего куста Варвариных пионов была чисто прополота и взрыхлена.
А на самом солнечном месте, на небольшой, любовно подготовленной грядке, были посажены три моих росточка бархатцев. Они стояли тремя зелеными солдатиками в рыхлой, влажной земле.
И сам Петрович был там, в палисаднике. Он сидел на корточках и осторожно, своими огромными, загрубелыми пальцами рыхлил землю вокруг одного из росточков. Он был так увлечен, что не сразу меня заметил. А когда поднял голову и увидел меня, то не отвернулся, не кивнул хмуро, как обычно. Он посмотрел мне прямо в глаза и… улыбнулся. Нешироко, одними уголками губ, но это была первая его улыбка за пять долгих лет. Улыбка, в которой была и благодарность, и тихая светлая грусть, и обещание новой жизни. Он ничего не сказал, только кивнул на ростки. И я все поняла без слов.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.