— Скорей бы ты уже на ноги встала, надоело всё это.
Слова мужа, брошенные не зло, а как-то по-будничному, с тяжелым вздохом, как жалоба на затянувшийся дождь, ударили Алевтину сильнее, чем тупая боль в прооперированной грудине. Она лежала на их старом, продавленном диване, прикрыв глаза, и чувствовала, как холод расползается от груди по всему телу. Лежала и с пугающей ясностью понимала — что-то в ней только что умерло. Окончательно. Безвозвратно. А что-то другое, наоборот, родилось. Маленькое, колючее и очень, очень злое.
Все началось в больнице. До этого тридцать лет жизни пролетели как один смазанный кадр. Заводская столовая, густой пар от гигантских кастрюль, вечный запах вареной капусты и хлорки. Потом — дом, вечно голодный муж Сергей, слесарь с их же завода, и сын Димка, который давно вырос и жил своей жизнью. Бесконечный цикл: стирка рабочей робы, готовка, прополка картошки на даче по выходным. Жаловаться? А на что? Все так живут. Не пьет, не бьет, всю зарплату в дом. Что еще простой бабе надо-то?
Сердце предательски прихватило прямо у плиты, между закладкой свеклы в борщ и жаркой котлет для второй смены. Мир качнулся, поплыл лиловыми кругами, и очнулась она уже в казенной палате, опутанная проводами, пищащими в унисон с ее страхом. Общая палата на шесть коек. Шесть разных женщин, шесть разных историй, которые поневоле слушаешь днями напролет.
Именно здесь, среди запаха лекарств и скрипа каталок, Аля впервые за тридцать лет посмотрела на свою жизнь со стороны. Это было все равно что впервые увидеть себя в полный рост в большом, незамутненном зеркале. К соседке справа, Марии, худющей учительнице, каждый день приходил муж. Тихий такой мужичок в застиранной рубашке и стоптанных сандалиях. Он приносил домашний бульон в термосе, садился на краешек скрипучего стула и подолгу держал ее иссохшую руку в своих больших, мозолистых ладонях. Просто молча. Иногда рассказывал шепотом про кота Мурзика, про то, как зацвела герань на подоконнике. Про то, как ему без нее пусто в их маленькой квартирке.
К Ленке, разбитной девчонке с аппендицитом, валом валили подруги. Они приносили апельсины, шоколадки, и палата наполнялась их громким хохотом и свежими сплетнями.
А к ней приходил Сергей.
Он приходил ровно на пятнадцать минут после смены, как будто отмечался. Садился, ставил на тумбочку пакет с кефиром и парой зеленых, кислых на вид яблок.
— Ну как ты? — спрашивал он, глядя куда-то мимо нее, в стену.
— Нормально, — отвечала Аля. — Врачи говорят, операция хорошо прошла. Теперь восстанавливаться надо. Долго.
— Понятно, — кивал он. Его взгляд скользил по ее бледному лицу без всякого выражения. — Дома-то завал полный. Рубашки рабочие кончаются, в холодильнике мышь повесилась. Суп хоть какой-то можно сварить? Или тебе нельзя?
Он ни разу не спросил, больно ли ей. Страшно ли было лежать под яркой лампой, когда над тобой склоняются люди в масках. О чем она думает, глядя ночами в потрескавшийся больничный потолок, слушая чужой храп и стоны. Он говорил о себе. О своих проблемах. О том, как ему неудобно без нее. Аля была сломанным бытовым прибором, который сдали в ремонт и теперь с нетерпением ждут, когда же его вернут в строй. И эта мысль, поначалу неясная, с каждым его приходом становилась все отчетливее, впиваясь в сознание, как игла.
Когда ее выписали, слабую, шатающуюся, с целым списком наказов «беречь себя», она надеялась. Ну, дура старая, надеялась. Что дома-то он поймет. Увидит, какая она бледная, как тяжело ей дается каждый шаг от комнаты до кухни. Может, хоть что-то человеческое в нем шевельнется.
Не шевельнулось.
Первые пару дней он еще как-то старался. Неумело грел ей в микроволновке суп из пакета, громко ворчал, что кружки не на своем месте стоят и он не может найти соль. А потом началось глухое, вязкое раздражение. Оно висело в воздухе, густое, как чад. Его бесило, что она не может быстро встать с дивана. Что ей нужно помогать дойти до ванной, поддерживая под локоть. Что она не может, как раньше, с шести утра уже греметь на кухне сковородками, собирая ему тормозок на работу.
И вот сегодня, после этой его фразы, брошенной с такой обыденной жестокостью, Алевтина поняла: она ему не нужна. Не как человек, не как женщина, не как Аля. Ему нужна была функция, которую она выполняла тридцать лет без сбоев. Функция повара, прачки, уборщицы. А сейчас функция была неисправна, и это вызывало только досаду и желание поскорее отдать ее в починку.
Она дождалась, когда за ним хлопнет входная дверь. Медленно, держась за стенку, дошла до телефона. Пальцы дрожали.
— Дим, сынок… Приедешь? Пожалуйста.
Димка примчался после работы, встревоженный, с пакетом продуктов.
— Мам, что случилось? Плохо тебе? Врача вызвать?
— Хорошо мне, сынок. Как никогда хорошо, — она криво усмехнулась, и в зеркале в прихожей отразилось чужое, незнакомое лицо с лихорадочно блестящими глазами. — Я с отцом твоим развожусь.
Сын опешил. Он смотрел на нее, как на сумасшедшую.
— Мам, ты чего? В своем уме? Из-за чего? Батя же… ну, он такой по жизни, ты же знаешь. Он не со зла. Просто не умеет… ну, сюсюкаться. Он мужик простой.
— Дело не в сюсюканье, Дима. Совсем не в этом, — она говорила тихо, но так твердо, что сама себе удивлялась. — Дело в том, что когда я, может, умирала на операционном столе, он думал о том, кто ему постирает робу. А когда я вернулась, он ждет не дождется, когда я снова смогу драить полы. Понимаешь? Меня для него нет. Есть только его удобство. И я так больше… не могу. Не хочу.
Впервые в жизни она говорила так. Без слез, без истерики, без привычного женского желания, чтобы ее пожалели. Димка растерянно хлопал глазами, а потом сел рядом на краешек дивана.
— И что ты… что ты делать будешь? — его голос был растерянным.
— Квартира пополам, — отчеканила Аля. — Она же приватизирована на нас двоих еще в девяностых. Продадим. Куплю себе комнату. На работу выйду, больничный скоро кончится. Руки-ноги есть. Не пропаду.
— Мам, да как продадим? Где он жить будет? Это же… это же крах всему.
— А где я буду жить, его волнует? — она посмотрела сыну прямо в глаза, и он отвел взгляд. — Дим, я тебя очень прошу. Первый раз в жизни прошу для себя. Помоги мне найти юриста. Не для скандала. Я не хочу скандала. Просто чтобы все по закону. Я тридцать лет на этого человека жизнь положила. Имею я право хоть на свой угол? На койку, где меня никто не попрекнет куском хлеба и моей же болезнью?
Дмитрий молчал долго. Он смотрел на осунувшееся, но упрямое лицо матери и, кажется, начинал что-то понимать. Что-то, чего раньше за пеленой привычки просто не видел.
— Хорошо, мам, — наконец кивнул он. — Найду.
Прошел месяц. Самый странный и самый страшный месяц в ее жизни.
Она вышла на работу. Больничный закрыли, хирург сказал, что сердце заживает хорошо, но тяжести таскать нельзя. Начальница столовой, Зинаида Петровна, перевела ее на раздачу. Коллеги-поварихи ахали, охали, совали ей пирожки и сочувственно качали головами. Аля улыбалась, кивала, а сама чувствовала себя другим человеком. Боль в груди после операции почти утихла, а на ее месте поселилась холодная, ясная решимость.
Сергей поначалу не верил. Ходил по квартире, фыркал, как рассерженный еж.
— Юриста она наняла! Совсем из ума выжила после больницы. Раздел имущества… Да кому ты нужна со своим разделом? Наплачешься еще, сама приползешь!
Но когда пришла первая официальная бумага из суда, его гонор поубавился. Он вдруг понял, что это не просто женский каприз. Это война. Он пытался давить на жалость, потом срывался на крик, потом снова переходил на ледяное презрение. Аля молчала. Она просто делала свое дело. После работы ехала не домой, а моталась по городу. Юрист — молодая деловая девушка, говорившая на непонятном языке терминов. БТИ. Паспортный стол. Риелтор, которого посоветовал Димкин друг.
Она похудела, подтянулась. Под глазами залегли тени, но во взгляде появился стальной блеск. Женщины в столовой перешептывались: "Смотри-ка, Алевтина наша как изменилась! Прямо помолодела от развода!". Они не понимали, что это не молодость. Это была броня.
Домой она возвращалась поздно. Молча ужинала на уголке кухонного стола и уходила в свою комнату, запирая дверь на щеколду, которую Димка прикрутил в первые дни. Они жили как враждебные соседи по коммуналке. Кухня стала полем битвы. Он демонстративно оставлял грязную посуду в раковине. Она демонстративно мыла только свою чашку и тарелку. Тишина в квартире звенела громче любого скандала.
Однажды вечером в дверь ее комнаты постучали. Это был Димка. Он прошел на кухню, сел, устало потер лицо.
— Мам, я от отца.
— И что? — Аля даже не обернулась от плиты, где грела себе чай.
— Он… плохой совсем. Небритый, злой на весь мир. Питается одними бутербродами. Кричит, что ты ему всю жизнь испортила.
— А я, значит, должна была свою испортить до самого конца? — она повернулась, в руках у нее была чашка с отбитой ручкой. — Дим, он за этот месяц хоть раз спросил, как мое здоровье? Как мой шрам заживает? Нет. Он спрашивал только одно: когда я «одумаюсь» и заберу заявление. Он не обо мне жалеет. Он жалеет о своем утраченном комфорте. О чистых рубашках и горячем ужине.
Сын тяжело вздохнул.
— Я понимаю, мам. Я… только сейчас, наверное, по-настоящему понял. Я поговорил с риелтором. Есть вариант. Комната в малосемейке на окраине для тебя. Чистенькая, после ремонта. И ему на однокомнатную хрущевку хватит, если немного добавить. Я добавлю. Я хочу, чтобы это все закончилось.
Алевтина поставила чашку. Слезы, которых она так долго не позволяла себе, вдруг подступили к горлу, горячие и колючие.
— Спасибо, сынок.
Финал наступил неожиданно быстро. Сергей, поняв, что проигрывает по всем фронтам и рискует остаться вообще ни с чем, согласился на размен.
В день переезда, когда Димка с другом выносили ее немногочисленные пожитки — кровать, шкаф, коробки с посудой, — Аля в последний раз оглядела квартиру. Тридцать лет. Целая жизнь. Но жалости не было. Была только выжигающая дотла усталость и… огромное, пьянящее облегчение.
Она сидела в своей новой двенадцатиметровой комнате. За окном шумел город. Пахло свежей краской и свободой. Мебели почти не было, но это был ее угол. Где никто не бросит в спину: "Надоело всё это".
Она заварила себе крепкий чай в новой, купленной вчера кружке с яркими синими васильками. Впервые за много лет она была одна. И впервые за много лет ей не было одиноко. Боль в сердце, та, что не от шрама, а от обиды, кажется, наконец-то отпустила. Впереди была жизнь. Простая. Небогатая. Но своя. И это было самое главное.