Глава 19.
Осман гнал коня из осадного лагеря в Бурсу так, словно за ним гналась сама смерть. Но впервые в жизни он боялся не за себя. Страх, который ледяными иглами вонзался в его сердце, был страхом за них – за Бала, за Малхун, за маленького Орхана.
Он, победитель армий, завоеватель городов, почувствовал себя абсолютно уязвимым. Потому что враг перестал играть по правилам войны. Он перешел на язык террора.
Когда он въехал в свой новый город, он смотрел на него другими глазами. Величественные стены, которые еще вчера были символом его триумфа, теперь казались стенами тюрьмы. Дворец текфура, его резиденция, – золотой клеткой. Он понял, что, заперев себя в городе, он сам стал мишенью.
Он ворвался в покои, где находились его жены. Бала и Малхун, услышав о его внезапном возвращении, встретили его с тревогой. Увидев его лицо – бледное, с горящими темными глазами, – они поняли, что случилось нечто страшное.
– Враг разбит, – сказал он без предисловий, и его голос был глух. – Но его предводитель, сир Марко, жив. Он потерял все. И теперь он придет мстить. Но он придет не за мной. Он придет за вами. За Орханом.
В этот миг между двумя женщинами исчезла всякая тень соперничества. Они переглянулись, и в их глазах был один и тот же первобытный, материнский ужас. Бала инстинктивно шагнула к колыбели, где спал Орхан, словно закрывая ее своим телом. Малхун же, дочь воина, положила руку на рукоять кинжала, что всегда носила на поясе.
– Что ты прикажешь, мой Бей? – спросила она, и ее голос был тверд.
– Удвоить охрану дворца. Проверять каждого, кто входит в город. Каждую повозку, каждого купца, – отдал он приказ вошедшему начальнику стражи. – Моя семья не должна покидать стен дворца. Ни под каким предлогом.
Бурса, его величайший трофей, в одночасье стала для его семьи самой большой и самой опасной ловушкой.
***
В ту же ночь в самом тайном помещении дворца Осман встретился с Аксунгаром.
– Я хочу, чтобы ты нашел его, – сказал Осман просто.
Аксунгар долго молчал, глядя на пламя свечи. Его единственный глаз, казалось, видел то, что скрыто от других.
– Это будет труднее, чем выследить целую армию, мой Бей, – наконец сказал он. – Армия оставляет следы. Она шумит. Ей нужна еда. А один человек, профессиональный воин, одержимый местью… он может стать призраком. Он может раствориться в этих землях, как капля воды в реке.
– Он не растворится, – возразил Осман. – Его ненависть будет тянуть его сюда. К Бурсе. К моей семье. Он будет кружить вокруг нас, как волк вокруг овчарни, выжидая момент для прыжка.
– Тогда мы должны превратить всю нашу землю в одну большую ловушку, – ответил Аксунгар.
И он изложил свой план. Это была не просто слежка. Это было создание тотальной сети.
– Я отправлю своих лучших людей не только на дороги. Они будут на рынках, в караван-сараях, в тавернах. Они будут слушать. Каждый новый чужеземец, каждый странный акцент, каждая подозрительная история – все это будет докладываться мне.
– Пастухи в горах, рыбаки на озерах, странствующие дервиши, купцы – все, кто видит и слышит, станут нашими глазами и ушами. Мы создадим паутину, и как только он сделает один неверный шаг, она задрожит.
– А что, если он уже внутри? – спросил Осман. – Что, если он уже в городе?
– Тогда мы найдем его здесь, – спокойно ответил Аксунгар. – Мои люди уже проверяют списки всех, кто вошел в город за последние дни. Мы будем искать. Терпеливо. Методично. Он охотник. Но и мы тоже. И наш лес – больше, чем его.
***
Дни потянулись, как густой мед. Дни, наполненные тревогой и гнетущим ожиданием. Дворец в Бурсе превратился в настоящую крепость внутри крепости. На крышах стояли лучники, в коридорах неслышно скользили тени – личные гвардейцы Османа, отобранные Аксунгаром.
Для семьи Османа жизнь стала похожа на заключение в золотой клетке. Орхан, подвижный и любознательный мальчик, больше не мог бегать в саду. Он с тоской смотрел из зарешеченного окна на волю.
– Отец, почему мне нельзя поиграть с жеребятами? – спрашивал он.
– Потому что мир сейчас опасен, мой лев, – отвечал Осман, и его сердце сжималось. – Но скоро волк уйдет, и мы снова будем свободны.
В этой общей беде Бала и Малхун нашли хрупкое, но настоящее единство. Их соперничество утонуло в общем страхе за своих близких. Они действовали, как две стороны одной медали.
Бала-хатун стала душой этой обороны. Она собирала всех женщин дворца, от знатных византийских изгнанниц до простых служанок, и часами молилась вместе с ними. Ее спокойный, уверенный голос вселял в них надежду, не давая панике овладеть их сердцами.
Малхун-хатун же стала стальным кулаком. Она, помня уроки своего отца-воина, лично проверяла посты охраны, допрашивала начальника стражи, следила за тем, чтобы у каждого воина был острый меч и зоркий глаз. Она приказала проверять всю еду, которую приносили на кухню, боясь яда. Ее прагматизм и жесткость превратили дворец в неприступный бастион.
Однажды ночью в городе поднялась тревога. Один из стражников заметил тень, пытавшуюся перелезть через стену дворцового сада. Весь гарнизон был поднят на ноги. Погоня, крики, звон мечей. Но тенью оказался всего лишь мелкий воришка, позарившийся на персики в саду. Его схватили.
Тревога оказалась ложной. Но она оставила после себя горький привкус. Все поняли, насколько натянуты их нервы. Они ждали удара каждую секунду, и это ожидание изматывало сильнее любой битвы.
***
Прошла неделя. Потом вторая. Никаких вестей. Никаких следов. Сир Марко словно испарился. Некоторые уже начали говорить, что он, возможно, отчаялся и покинул эти земли, уплыл обратно на родину. Напряжение начало понемногу спадать.
И именно в этот момент, в обычный рыночный день, к главным воротам Бурсы подъехала повозка, груженая бочками с оливковым маслом. Управлял ею пожилой, сгорбленный греческий крестьянин в потрепанной одежде.
Его лицо, изборожденное морщинами, и седая, клочкастая борода не вызывали никаких подозрений. Он привычно протянул стражнику на воротах медную монету – въездную пошлину. Стражник лениво махнул рукой, пропуская его.
Повозка медленно покатилась по гудящим улицам города. Она проехала мимо рынка, мимо бань, и свернула в тихий, неприметный переулок, где находился небольшой постоялый двор. Крестьянин загнал повозку во двор, распряг волов. Убедившись, что вокруг никого нет, он вошел в темный сарай.
Там, в полумраке, он подошел к ведру с водой. Он медленно опустил в него лицо и начал смывать с себя дорожную пыль. А вместе с ней – грим, что делал его кожу темной и морщинистой. Затем он снял с головы старую, грязную шапку и стянул с подбородка фальшивую бороду.
Из воды на него посмотрело совершенно другое лицо. Молодое, жесткое, аристократически бледное. Лицо с холодными, как лед, голубыми глазами.
Это был сир Марко...
Он прошел через все кордоны. Он был внутри. Он был в том же городе, что и его жертва. Он вышел из сарая, одетый уже в простую одежду городского ремесленника, и смешался с толпой. Он посмотрел вверх, на возвышавшуюся над городом цитадель. На дворец.
Охотник вошел в клетку. И теперь он сам будет решать, когда нанести удар.
Самый страшный кошмар Османа стал реальностью! Пока вся его армия, вся его разведка ищет врага снаружи, тот, переодевшись в овечью шкуру, сам вошел в самое сердце стада.
Сир Марко в Бурсе. Он дышит одним воздухом с Османом, с его женами, с его сыном. Он видит их. Он изучает их. Он ждет. Это больше не осада и не война. Это игра кошки и мышки в замкнутом пространстве. И мышь еще не знает, что кошка уже внутри.