Глава 18.
Лагерь крестоносцев превратился в подобие ада. Непрекращающиеся дожди, начавшиеся несколько дней назад, смешали сажу сожженных деревень с глиной, превратив землю в грязное, чавкающее месиво. Шатры промокли, доспехи ржавели, а люди… люди болели. Их тела терзала лихорадка, а души – страх.
Страх перед тишиной. Страх перед тенями. Страх перед этим лесом, который, казалось, был их главным врагом. Каждую ночь они слышали крики своих часовых, утащенных во тьму невидимым противником. Каждый день они находили свои повозки с припасами сожженными, а отряды фуражиров – вырезанными до последнего человека.
Сир Марко, «Мясник», сидел в своем шатре, и его огромное тело сотрясала дрожь. Но это была не лихорадка. Это была ярость, переходящая в бессилие. Он, покоритель городов, смотрел на карту, испещренную донесениями о потерях, и не видел врага. Он видел лишь насмешливую ухмылку призрака.
– Мы должны отступить, сир! – говорил ему его заместитель, старый и мудрый барон Джованни. – Мы теряем людей каждый день, не вступая в бой! Армия на грани бунта! Мы увязли в этой проклятой земле!
– Молчать! – взревел Марко, и его голос был похож на рык раненого зверя. – Я не отступлю перед этими дикарями! Я найду их! Я вырву их вождя из его норы и повешу его на дереве!
Именно в этот момент, когда его отчаяние достигло предела, в шатер ввели двух солдат, которые тащили за собой оборванного тюркского пастуха.
– Мы поймали его у Черных топей, господин! – доложил один из солдат. – Он пытался бежать!
Под пыткой – а пытать Марко умел – пастух «раскололся». Он кричал, что он из племени, которое враждует с Османом, и что он знает, где находится главный лагерь «этого волка». Там, за Черными топями, в скрытой долине. Там все их женщины, дети, старики. И вся казна. Он говорил, что можно перейти по старой тропинке, известной лишь местным.
Марко смотрел на трясущегося от страха пастуха, и в его воспаленных глазах загорелся огонь безумной надежды. Вот он! Шанс! Один решающий удар, и все будет кончено. Он сокрушит их гнездо, захватит их семьи и сокровища, и этот призрак, Осман, сам приползет к нему на коленях. Он не знал, что этот пастух был лучшим агентом Аксунгара, который репетировал эту роль неделю. И он не знал, что наживка, которую он так жадно заглотнул, была отравлена.
***
– Он клюнул, – сказал Аксунгар, когда его агент, «сбежав» из плена, вернулся в лагерь Османа. – Они выступают на рассвете. Идут прямо к Черным топям.
В шатре Османа царила напряженная, сосредоточенная тишина. Это был решающий момент их плана.
– Самса, – обратился Осман к старому пирату. – Ты знаешь эти места лучше всех. Твои люди охотились здесь на уток.
– Это не топи, бейим, – усмехнулся Самса Чавуш, проводя пальцем по карте. – Это ловушка, созданная самим Шайтаном. Тонкая корка торфа и травы, а под ней – бездонная, засасывающая грязь. Старая гать, о которой рассказал наш «пастух», действительно есть. Но она выдержит вес человека. А вот вес коня в доспехах… или, тем более, повозки…
– Тургут, – продолжил Осман, – твои лучники займут склоны по обеим сторонам топей. Никто не должен спускаться. Ваша задача – превратить эту долину в тир.
– А мы с Бамсы? – спросил один из командиров.
– А вы, – ответил Осман, и его глаза холодно блеснули, – зайдете им в тыл. Как только их авангард увязнет, вы ударите по арьергарду (часть войск, находящаяся позади главных сил), который еще останется на твердой земле. Отрежете им путь к отступлению. Мы не будем сражаться с ними. Мы позволим этой земле, которую они так безжалостно жгли, самой отомстить за себя.
Это был не план битвы. Это был план казни. Холодной, расчетливой и беспощадной. Воины расходились по своим отрядам в тишине. Они не чувствовали боевого азарта. Они чувствовали себя вершителями правосудия.
***
Армия сира Марко вошла в долину Черных топей на рассвете. Над болотами стлался густой, молочный туман, и в нем тонули крики болотных птиц. Место было жуткое, но впереди маячила надежда на решающую битву, и это гнало их вперед.
Авангард, самые тяжелые рыцари, уверенно двинулся по старой, едва заметной гати. Сначала все шло хорошо. Но когда на гать въехала первая сотня всадников, земля под их ногами начала дрожать.
Первым провалился конь одного из знаменосцев. Он издал паническое ржание и по брюхо ушел в черную, жирную жижу. Всадник, в своих тяжеленных доспехах, рухнул рядом и тут же начал тонуть.
И тут же, словно по команде, гать (настил из брёвен или хвороста для проезда через топкое место) под ними просто исчезла. Она провалилась, уступая место бездонному болоту.
Начался ад...
Тяжелые боевые кони, гордость крестоносцев, превратились в своих собственных убийц. Они барахтались в трясине, увлекая на дно своих закованных в железо всадников. Люди и животные кричали. Крики ужаса, боли и отчаяния смешивались в один чудовищный рев. Рыцари, еще минуту назад бывшие несокрушимой силой, превратились в беспомощных, барахтающихся в грязи насекомых.
И в этот момент с окрестных холмов, скрытых туманом, запели тетивы.
Это был не просто обстрел. Это был смертельный дождь. Лучники Тургута, невидимые и недосягаемые, методично расстреливали барахтающуюся в болоте массу. Стрелы находили щели в доспехах, поражали лица, добивали раненых лошадей.
Сзади, на твердой земле, арьергард, услышав крики и увидев, что авангард тонет, попытался развернуться. Но из утреннего тумана на них с диким ревом вылетели воины Бамсы-бея. Завязалась короткая, жестокая резня. Задние ряды крестоносцев были смяты и уничтожены, отрезав основной части армии всякую надежду на отступление.
***
Бойня в топях продолжалась несколько часов. К полудню все было кончено. Туман рассеялся, и солнце осветило страшную картину. Черная гладь болота была усеяна телами людей и лошадей, обломками доспехов и знамен. Авангард армии крестоносцев перестал существовать.
Сир Марко, который был в основной части войска и не успел войти на гать, стоял на краю топей и смотрел на эту братскую могилу. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел. И в его глазах отражалась пустота.
Вся его гордость. Вся его уверенность в силе. Вся его вера в превосходство цивилизации над варварством. Все это утонуло там, в этой грязной, вонючей жиже, вместе с его лучшими рыцарями. Его переиграли. Уничтожили. Унизили.
Собрав жалкие остатки своей армии, сломленный, раздавленный, он отдал приказ, которого от него никто не ожидал. Отступать. К побережью.
Осман и его командиры наблюдали за этим с высокого уступа. Они видели, как жалкая, деморализованная колонна крестоносцев, бросая повозки и раненых, начинает свой позорный путь назад. Победа была полной. Абсолютной.
– Он сломлен, – сказал Тургут, и в его голосе было удовлетворение.
Осман долго молчал, глядя вслед отступающему врагу.
– Нет, – сказал он наконец, и его голос был тих и тревожен. – Раненый, загнанный в угол лев – самый опасный зверь. Он потерял свою армию. Он потерял свою честь. Теперь он будет сражаться не как полководец. Он будет сражаться как убийца.
Он резко повернулся к Аксунгару.
– Он больше не пойдет на нашу армию. Он пойдет за самым дорогим, что у меня есть.
В глазах Османа, победителя, впервые за долгое время появился настоящий, леденящий душу страх. Страх не за себя. Страх за свою семью.
Осман, используя мудрость своих соратников и знание родной земли, превратил саму природу в свое главное оружие. Великая армия крестоносцев разбита и унижена.
Но Осман прав. Сломленный, потерявший все полководец, для которого честь была дороже жизни, превращается в зверя, движимого лишь жаждой мести. Война армий окончена. Начинается охота убийцы. И его целью, скорее всего, станет не сам Осман, а его семья – Бала, Малхун, маленький Орхан.