Анна Николаевна всегда была моей гордостью. Бывшая заведующая областной библиотекой, женщина с идеальной осанкой, тихим голосом и волосами цвета зрелой пшеницы, уложенными в безупречный, мягкий узел на затылке. Она пахла книжной пылью, дорогими духами и достоинством. Даже приходя на простую коррекцию кончиков, она выглядела так, будто сошла с портрета.
Но в тот вторник в мое кресло опустилась другая женщина. Плечи ссутулились, уголки губ, всегда чуть приподнятые в вежливой полуулыбке, тянулись вниз. А волосы… они висели паклей, будто забыли, что такое расческа.
- Ксюша, здравствуй, - ее голос был ровным, но каким-то выцветшим. - Снимай.
Я замерла с ножницами в руке. - Что снимать, Анна Николаевна?
- Длину. Всю. Чтобы утром встала, рукой провела - и пошла.
Я посмотрела на ее отражение в зеркале. В ее глазах, обычно ясных, как осеннее небо, стояла серая, бездонная муть. Это был взгляд человека, который долго-долго шел к маяку, а тот взял и погас.
- Может, каре? Элегантное, чуть ниже уха… Вам пойдет.
- Нет, Ксюша. Коротко. Как у мальчика.
И пока мои ножницы отщелкивали прядь за прядью, она говорила. Не жаловалась - докладывала. Будто читала протокол вскрытия собственной мечты.
Ее пенсия не должна была стать концом. Она видела ее началом. Ее покойный муж, профессор-историк, оставил после себя огромный архив - тысячи книг, рукописей, заметок на полях. Ее мечта была тихой, несуетливой: разобрать эту библиотеку. Создать каталог. Возможно, издать сборник его неопубликованных статей. Это было ее прощание с ним и ее встреча с собой. Она даже купила специальный блокнот в кожаном переплете, чтобы записывать туда свои мысли.
- Я собрала детей, Кирилла и Полину, - ее голос в тишине салона звучал глухо, а на пол падали светлые локоны, как срезанные колосья. - Напекла свой фирменный яблочный штрудель. Думала, порадуются за меня. За то, что я нашла себе дело.
Они и порадовались. Только по-своему.
Полина, ее дочь, всплеснула руками: «Мамочка, какое счастье! Наконец-то! А то я с маленьким Ванечкой совсем из сил выбилась. Теперь ты сможешь брать его на пару дней в неделю, а я хоть в себя приду».
А сын, Кирилл, тут же подхватил: «Точно! А мы как раз думали наших разбойников из частного садика забирать, дорого. А тут ты! Бабушка - это же лучше любого садика!»
Они не слышали ее. Ни про архив, ни про книги, ни про тишину, по которой она так соскучилась. Они увидели не маму с ее мечтой, а освободившийся ресурс. Удобный, бесплатный, безотказный.
А дальше… дальше начался быт, который, как кислота, разъедает любые мечты. Сначала Полина привезла Ванечку. «Мам, на пару часиков, мне только в МФЦ». Вернулась к ночи, вымотанная, но довольная: «Ой, я после МФЦ еще с девочками на кофе заскочила, сто лет не виделись!». Дом Анны Николаевны, пахнущий старой бумагой, наполнился запахом молочной смеси и криком. Ее кожаный блокнот оказался изрисованным каляками старших внуков Кирилла, которых тот привел на следующий день со словами: «Мам, на денек, у нас с женой годовщина, хотим вдвоем побыть».
Она пыталась. Честно. Говорила, что устала. Что у нее были свои планы. В ответ - ласковое, убийственное непонимание.
- Мамочка, ну какие у тебя могут быть планы? Книжки перебирать? Ты же так от скуки умрешь! Мы же тебе жизнь спасаем, деятельностью обеспечиваем. Чтобы ты в тонусе была.
Эта фраза, сказанная Полиной по телефону, и стала концом. Анна Николаевна рассказывала мне это, а я видела, как в зеркале ее лицо превращается в строгую, непроницаемую маску. Она поняла, что ее не существует. Есть мама. Есть бабушка. А Анны, просто Анны с ее тихой мечтой об архиве покойного мужа, - нет. Она - функция.
Я закончила стрижку. На полу лежала целая копна ее пшеничных волос - прощальный привет от той, прежней Анны Николаевны. Из зеркала на нас смотрела незнакомая женщина с коротко стриженным, седеющим ежиком. Лицо стало строже, острее. Взгляд - тяжелым, как у солдата в окопе.
- Вот, - сказала она и впервые за весь сеанс чуть улыбнулась, но только губами. - Теперь удобно. Ничего не мешает.
- Красить будем? - спросила я, уже зная ответ. - Может, ваш фирменный, медовый?
Она на миг задумалась, глядя на свое новое, чужое отражение.
- Нет, Ксюша. Не надо. Закрась в какой-нибудь… незаметный. Пепельный. Чтобы, когда седина полезет, в глаза не бросалось.
Я смешивала в мисочке краску - серый, безликий, уставший цвет. И думала о том, что некоторые женщины приходят ко мне, чтобы стать ярче. А некоторые - чтобы исчезнуть. Спрятаться на виду у всех, надев на себя камуфляж долга и смирения.
Я наносила холодную краску на ее короткие волосы, а в голове стучал один и тот же вопрос. Скажите, а где пролегает та грань, за которой великая материнская любовь превращается в пожизненное рабство, на которое ты обрекаешь себя сам?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!