Глава 5.
Слова, нацарапанные на нем, о предательстве в самом сердце его дома, упали в душу Османа, как капля смертельного яда в чашу с лучшим вином. Мгновение назад он был триумфатором. Теперь — просто мужем и отцом, в чей дом, в самое его сердце, забралась змея.
Его пальцы, державшие кубок, сжались так, что на серебре остались вмятины. Музыка смолкла. Сарухан-бей и его сын, с недоумением наблюдавшие за этой сценой, увидели, как лицо их нового повелителя превратилось в непроницаемую маску из серого камня. Радость сменилась ледяным молчанием.
— Мы немедленно возвращаемся, — голос Османа прозвучал глухо и отрывисто, не терпя возражений. Он поднялся, даже не взглянув на встревоженного Сарухана. — Благодарю за гостеприимство. Наш союз в силе.
Через десять минут его отряд уже покидал крепость, оставляя за спиной растерянных хозяев и прерванный на полуслове пир.
Обратный путь превратился в молчаливую пытку. Длинные тени от всадников ложились на дорогу, пыль, поднятая копытами, висела в воздухе, словно саван. Воины, видя состояние своего бея, не смели нарушить тишину, переговариваясь лишь взглядами. Осман ехал, уставившись на гриву своего коня, но видел не ее, а лица, кружащиеся в бешеном хороводе в его голове. Кто?
Яд подозрения, самый страшный из всех ядов, начал свою разрушительную работу, проникая в каждую мысль, отравляя каждое воспоминание.
Малхун? Он вспомнил ее горящие глаза, когда она говорила о будущем их нового государства. Ее гордость, ее амбиции, унаследованные от могущественного отца, Умур-бея. Она всегда считала, что путь к величию лежит через сталь и огонь, а не через переговоры.
Могла ли она, считая его политику слишком мягкой, решить действовать за его спиной?
Он с болью гнал от себя эту мысль. Это была бы не просто измена, а удар в самое основание их союза, их семьи.
Бала? Его душа, его совесть, его тихая гавань. Сама мысль о ее предательстве была кощунством. Но он вспомнил ее слезы, ее молитвы о мире, ее неприятие войны. Она видела страдания простого народа, вдов и сирот, и ее сердце разрывалось от боли.
Могла ли она, в своем отчаянном желании предотвратить новое кровопролитие, пойти на тайные переговоры с врагом, наивно полагая, что сможет купить мир? Эта мысль была еще более чудовищной, и он почувствовал себя последним из негодяев за то, что даже допустил ее.
А Елена, знатная византийская аристократка, нашедшая приют в его дворце после дворцовых интриг в Константинополе? Она ненавидела нынешнего Императора, но ее сердце все еще принадлежало Византии. Она была благодарна Осману за спасение, но что такое благодарность против зова крови и родины? Она знала все дворцовые тайны, все ходы и выходы. Ее верность была верностью изгнанницы — вещь хрупкая и непредсказуемая.
Круг подозреваемых был узок, и оттого невыносимо мучителен. Каждый, кого он любил, кому доверял, теперь был под тенью.
***
Вернувшись в Бурсу, Осман надел маску спокойствия, но дворец, еще вчера бывший символом его величайшей победы, теперь казался ему змеиным гнездом. Каждый шепот служанок в коридорах отдавался в его ушах змеиным шипением. Каждая тень в углу казалась притаившимся убийцей.
Он чувствовал на себе взгляды, и не мог понять — это было обычное любопытство или чей-то оценивающий взгляд, измеряющий степень его уязвимости.
Глубокой ночью он собрал в своих покоях лишь двоих — Аксунгара, главу его разведки, и Тургута, своего верного соратника и брата по оружию. Комнату освещала одна свеча, бросая на стены дрожащие, уродливые тени, искажавшие их лица.
— Вот, — Аксунгар развернул на столе крошечный клочок пергамента. Буквы, написанные на греческом, были едва различимы. — «Передай госпоже, что ее предложение о помощи принято. Золото будет доставлено. Ждем ее знака, когда Осман-бей будет наиболее уязвим».
— «Госпожа»… – медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Тургут. Его лицо потемнело, а рука сама легла на рукоять огромной секиры, лежавшей рядом. — Это значит, женщина высокого ранга. Не служанка. Жена бея. Или…
Он не договорил, но все поняли.
— Мы должны допросить всех! – прорычал Тургут, вскакивая на ноги. Его тень на стене метнулась, словно хищный зверь. — Каждую женщину во дворце! Под пыткой они скажут правду! Я вырву ее из них собственными руками!
— Сядь, Тургут, — твердо, но устало ответил Осман. Его лицо было измученным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и холодным. — Пытка даст нам имя. Любое имя, лишь бы прекратить боль. Если мы начнем допросы, настоящая змея спрячется глубже в нору. Хуже того, мы обвиним невинную и разрушим доверие в нашем собственном доме. Именно этого и ждет враг в Константинополе. Он хочет, чтобы мы сами себя сожрали изнутри, чтобы я утонул в паранойе и подозрениях. Мы не дадим ему такого подарка. Мы сыграем в свою игру.
***
Самым тяжелым было смотреть в глаза своим женам, зная, что одна из них — или та, что рядом с ними, — вонзила ему нож в спину. Яд подозрения отравлял каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.
Он пришел к Малхун. Она встретила его в своих покоях, гордо подняв голову. В ее глазах все еще плясали триумфальные искры от вестей из Сарухана.
— Я знала, что ты усмиришь их гордыню, мой Бей, — сказала она, и в ее голосе звучал металл. — Союз с Саруханом укрепит нас. Теперь нужно ковать железо, пока горячо. Собирать армию и…
— А если я скажу, что устал? – прервал ее Осман, вглядываясь в ее лицо, пытаясь уловить малейшую дрожь, малейшую фальшь. — Что не хочу больше воевать? Что я хочу мира с Империей?
Малхун удивленно вскинула брови. Она подошла к окну, посмотрела на ночной город.
— Мир, купленный унижением, – это не мир, а отсрочка рабства. Ты сам учил меня этому. Но ты – бей. Твое решение – закон. Если ты прикажешь, мы будем сажать пшеницу, а не точить мечи.
Ее ответ был безупречен. Прям. Достоин дочери воина. Но для отравленного подозрениями Османа он прозвучал слишком гладко, слишком расчетливо. Ответ политика, а не жены, – пронеслось в его голове.
Он пошел к Бала. Она, как всегда, встретила его с тихой, светлой улыбкой, которая раньше всегда исцеляла его душу. Он взял ее руки в свои, и их тепло на мгновение успокоило бурю внутри.
— Я устал, Бала, — сказал он, и в его голосе прозвучало неподдельное отчаяние. — Я устал от крови. От предательства. Иногда мне кажется, что мир, о котором ты всегда говоришь, невозможен.
— Мир – это не отсутствие войны, Осман, – тихо ответила она, и ее голос был как тихая молитва. — Мир – это состояние души. Даже посреди битвы можно нести в сердце мир, если ты сражаешься за правое дело. А твое дело – правое. Не позволяй тьме коснуться твоего сердца.
Ее слова были полны мудрости и любви. Но в самый темный уголок его души закралась черная мысль. А что, если ее стремление к миру настолько велико, что она готова заплатить за него любую цену? Даже цену предательства, если ей покажется, что это остановит войну? Он тут же возненавидел себя, невольно сжав ее ладони чуть сильнее. Он увидел, как в ее глазах промелькнуло недоумение и боль, и поспешно разжал пальцы.
Выйдя от нее, он чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Он был окружен семьей, воинами, народом, но был абсолютно один. Враг, не сделав ни одного выстрела, уже нанес ему самую страшную рану.
***
– Мы не можем ждать, пока они нанесут удар, – сказал Осман на следующий день Аксунгару. Они стояли на крепостной стене, глядя на раскинувшийся внизу город. – Мы должны заставить змею саму выползти из норы.
– Нам нужна приманка, – понял разведчик. – И приманка должна быть такой, чтобы враг не смог устоять.
План родился в их головах почти одновременно. Страшный, рискованный, жестокий по отношению к самому себе, но единственно возможный. Осман станет уязвимым. По-настояшему уязвимым. Через двойного агента, которому византийцы пока еще доверяли, будет «слита» информация: Осман-бей, сломленный горем и недавними событиями, желая помолиться в уединении и найти ответы, собирается совершить тайное паломничество к могиле своего отца, Эртугрула, в Сёгют. Он поедет без большой охраны, лишь с несколькими самыми доверенными воинами, чтобы не привлекать внимания.
Это была идеальная приманка. Убить Османа по дороге, вдали от его армии, вдали от стен Бурсы – это шанс, который выпадает раз в жизни. Если «госпожа»-предательница действительно существует, она поймет, что это – тот самый знак, которого ждут византийцы. Она должна будет как-то передать подтверждение. Дать знак, что приманка проглочена.
***
В ту же ночь, когда весть дошла до византийского шпиона, во дворце началась тайная операция. Люди Аксунгара, одетые как простые слуги, евнухи и стражники, заняли посты во всех ключевых точках. Их взоры были прикованы не к внешним стенам, а к окнам женских покоев. К покоям Малхун-хатун. К покоям Бала-хатун.
К комнатам, где жили знатные византийские изгнанницы. Они, затаив дыхание, следили за каждой служанкой, несущей поднос, за каждым евнухом, идущим с поручением. Они ждали сигнала. Зажженной в неурочное время свечи. Платка определенного цвета, «случайно» оброненного с балкона. Любой мелочи, которая могла быть условным знаком.
Они расставили ловушку. Но Аксунгар, стоя в темноте дворцового сада и глядя на три освещенных окна, молился. «Клянусь Всевышним, – шептал он, глядя на поднимающийся к небу дым из своего кальяна. – Я молюсь, чтобы в эту ловушку никто не попался».
Потому что он понимал: кем бы ни была эта змея, ее укус будет смертельным для сердца его повелителя.
Ловушка расставлена. Приманка — жизнь самого Османа. Кто же подаст знак врагу? Гордая Малхун, мечтающая о власти для своего сына? Миролюбивая Бала, готовая на все ради прекращения войны? Или хитрая изгнанница Елена, играющая в свою двойную игру?