Помните то чувство, когда покупаешь долгожданный билет в рай? Мечтаешь о тихом семейном гнездышке, ужинах при свечах, смехе ребенка… А получаешь… два вечных двигателя конфликта, вцепившихся друг в друга мертвой хваткой прямо на пороге твоего счастья? И имя этим двигателям – Свекровь и Теща. Или, в нашем случае, Галина Борисовна и Валентина Степановна. Две вселенные, две империи зла, объявившие войну не на жизнь, а на смерть. И главный приз этой войны – мой муж, Дмитрий. Их сын. Их зять. Наша погибель.
Представьте: два урагана категории 5. Один – холодный, расчетливый, с ледяными голубыми глазами и идеальной укладкой седых волос (Галина Борисовна). Другой – горячий, эмоциональный, с огненно-рыжей пышной шевелюрой и темпераментом вулкана (Валентина Степановна). И они крутятся, сближаются, сталкиваются лбами прямо над нашей тихой, когда-то уютной, гаванью. А мы с Димой – как те несчастные рыбачки в лодчонке, которых швыряет то к одному смерчу, то к другому. И берег уже не кажется спасением. Берег – это развод.
Все началось, как водится, с мелочей. С бесконечных звонков. "Димочка, ты почему вчера не перезвонил? Я волновалась!" (Галина Борисовна, голос – сталь в бархате). "Димон, сынок, зайди завтра, я тебе чурчхелу привезла, настоящую, из Тбилиси! А то Катя твоя, наверное, только макароны варит?" (Валентина Степановна, голос – раскатистый смех, за которым прячется стальная бритва). И Дима… Дима метался. Как заяц между фар. Звонил одной – тайком от другой. Врал, что на работе, когда мчался успокоить маму. Изворачивался перед тещей, оправдываясь, почему не съел ее "легендарный" борщ, который на вкус был как… ну, вы поняли.
А потом начались визиты. Неожиданные. Как налёт Нормандии. Галя Борисовна – с проверкой чистоты унитаза и нотациями о правильном воспитании нашего сына Степана (его-то они обе, кстати, обожали, используя как живой щит и орудие воздействия). Валя Степановна – с горой ненужных вещей ("Это тебе, доченька, мое старое пальто, перешивешь!" – пальто цвета грозовой тучи, 80-х годов) и советами, как "управлять мужчиной". Чтоб он знал, кто в доме… нет, не хозяин, а царица.
И знаешь, что самое поганое? Они ненавидели друг друга лютой, первобытной ненавистью. Но в одном были солидарны: я была плохой женой. Недостаточно заботливой для сына Галины Борисовны (читай: не вылизывала квартиру до стерильности операционной и позволяла Диме иногда… о ужас!.. варить себе кофе). И недостаточно властной для зятя Валентины Степановны (читай: не заставляла его мыть полы и не контролировала каждый рубль). Я была их общим врагом номер один. А Дима… Дима был трофеем. Территорией. Полем боя.
Королевы-Матери и Их Хрупкий Трон
Война шла по всем фронтам. Быт. Галина Борисовна, застав меня за глажкой Диминых рубашек:
– Катя, милая, ты что делаешь?! – голос звучал так, будто я пыталась отравить Наполеона. – Разве можно гладить хлопок на таком режиме? Ты же все волокна порвешь! Димке нужны качественные вещи, он же на людях! Дай я…
Она буквально вырывала утюг. А на следующий день звонила Валентина Степановна:
– Катюх, доча! Слышала, свекровушка твоя опять хозяйничает? Не пускай ее к утюгу! Она все рубашки Димкины сожгла! Я же знаю! Она в 90-х всю одежду мужа угробила! Держись, доченька! Не давай ей спуску! И скажи Диме – пусть сам гладит! Мужчина должен уметь! А то вырастишь тюфяка!
Воспитание Степана. Галина Борисовна, увидев, как Степка играет в машинки на полу:
– Катерина, немедленно подними ребенка! Пол – это рассадник бактерий! У него же будет простуда/гастрит/пневмония! (Выбери нужное). Димочка в детстве никогда на полу не сидел! Мы стерилизовали все!
Валентина Степановна, застав Степу в шезлонге:
– Божечки! Да что ж вы делаете! Ребенок как овощ! Его надо развивать! На ручки! Качать! Песни петь! Смотри, какой он несчастный! (Степа мирно посапывал). Я Диму с пеленок на качелях качала – вот он какой крепкий вырос! (Димка в углу потирал поясницу после "крепости", полученной в спортзале).
И главное – внимание Димы. Это был священный Грааль. Его минуты, часы, дни должны были быть поделены с математической точностью. А лучше – отданы целиком той, кто звонила/приезжала/объявляла себя умирающей первой. Иначе – скандал. Слезы. Обиды. Манипуляции уровня "я столько для тебя сделала, а ты...". И Дима… Бедный Дима. Он не был плохим. Он был… разорванным. Как та тряпичная кукла, которую Степа таскает за ногу.
– Мам, ну я же был на работе! – оправдывался он в трубку, закрываясь в ванной. Лицо – маска страдания. – Да, я заеду. Через час. Нет, Катя не знает… Тссс!
Потом вторая трубка:
– Тёща… Валентина Степановна… Здравствуйте! Нет-нет, я не забыл про чурчхелу! Просто… эээ… машина сломалась! Да, еле доехал! Завтра? Обязательно завтра! Люблю вас! – Он вешал трубку и падал на диван, закрывая лицо руками. – Кать… помоги… Я не могу так больше…
Я пыталась. Честное слово. Говорила: "Дима, давай установим границы! Один визит в неделю от каждой!". Он кивал, глаза полные надежды: "Да! Конечно! Надо!". А потом… Звонила его мама. Голос дрожит: "Димочка, у меня давление… сердце колотится… Мне так одиноко…". И он мчался. Или теща: "Димон! Я тут тебе свитер связала! Приезжай померить, а то завтра я к подруге уезжаю, в Питер, надолго!". И он мчался. А наши границы таяли, как снег под апрельским солнцем. А я… Я чувствовала себя разменной монетой. Пешкой в их великой игре за обладание сыном и зятем. Мои чувства, мое утомление, мое желание просто побыть семьей – все это было ниже их линии горизонта. Меня стирали. По капле. По слову. По взгляду.
Муж на Минном Поле: Разорванный Надвое
Посмотришь на Димку – вроде взрослый мужик. Успешный менеджер. Решения на работе принимает твердые. А дома… Дома он превращался в этого вечно виноватого мальчишку, который боится расстроить мамочку. Обеих мамочек. Его разрывало. Буквально.
Он мог прийти с работы уставший, мечтая только о тишине и моих котлетах. А там… Она. Одна из Них. Или, о ужас, Обе. Тогда квартира превращалась в филиал ада. Ледяные любезности. Шпильки, приправленные сахарком. Соревнование: кто вкуснее накормит Димочку? Кто лучше погладит его рубашку? Кто громче восхитится его новыми часами (купленными на мою премию, кстати)? А он сидел. Зажат между ними. Улыбка – натянутая. Глаза – бегающие. Как мышь в углу.
– Димочка, попробуй мои пирожки! – Галина Борисовна ставила тарелку с идеальными, будто из журнала, кулинарными изделиями. – Я помнила, как ты их любил в детстве.
– Ой, Галя, да что твои пирожки! – парировала Валентина Степановна, выкладывая гору сочного, жирного шашлыка. – Вот это – мужская еда! Димон, налетай! Мясо – сила!
Дима брал и то, и другое. Давился. Улыбался. Глотал. Потом всю ночь стонал от тяжести в животе. А утром… утром звонила первая мама: "Сынок, как самочувствие? Наверное, это шашлык… такая тяжелая пища!". И вторая: "Димон? Жив? Не отравился пирожками? Они же с капустой! Газы будут!".
Он пытался защитить меня. Иногда. Робко.
– Мам, ну Катя старалась… – пробовал он вставить слово, когда Галина Борисовна начинала разбор полетов по поводу пыли на антресолях.
– Старалась? – Ледяное эхо. – Димочка, старания должны быть результативны. Я же тебя учила: если делать – то идеально. Или не браться.
Или теще:
– Тёща, Катюша устает, с ребенком же…
– Устает?! – Взрыв. – Да я в ее годы на трех работах горбатилась, дом – полная чаша, и мужа держала в ежовых рукавицах! Лентяйка она у тебя, Димон! Распустил!
И он… сдувался. Отступал. Его "защита" длилась ровно полторы фразы. Потом он умолкал. Погружался в телефон. Или шел "проверить краны". Оставляя меня один на один с цунами материнской "заботы". В такие моменты я ненавидела его. Сильнее, чем их. За эту слабость. За эту невозможность сказать: "МАМЫ! ХВАТИТ! ЭТО МОЯ ЖЕНА! МОЯ СЕМЬЯ! УЙДИТЕ!".
Я чувствовала, как наша любовь, такая яркая вначале, тускнеет. Затягивается пылью их бесконечных придирок, советов, упреков. Мы перестали смеяться вместе. Перестали говорить по душам. Между нами встала стена. Стена из двух матерей, каждая из которых тянула его к себе. А я… я оставалась по ту сторону. Одна. С ребенком на руках и с ощущением, что я – лишняя в этой истории про "маму и сыночка". И "тещу и зятя".
Взрывной Финал: Когда Деньги Сломали Спину Верблюду
А потом случилось То Самое. То, что переполнило чашу. Ту самую чашу, которая годами наполнялась каплями их яда.
Мы копили. Долго. Очень долго. На новую машину. Старая "Лада" уже дышала на ладан, а с ребенком ездить на ней было страшновато. Дима получил отличную премию. Я – тоже. Мы сидели на кухне, считали, строили планы. Глаза горели. Впервые за долгое время мы чувствовали себя командой. Нашей маленькой, но своей командой. Завтра – в автосалон!
Вечером… Звонок. Галина Борисовна. Голос – мрачнее тучи.
– Дима. Срочно. Приезжай. У меня… беда. – Пауза. Драматическая. – Котел… он… шумит. Странно. И вода не такая горячая. Я боюсь, что он взорвется! Мне срочно нужен новый! Завтра же! А денег… Ты же знаешь, пенсия…
Дима побледнел. "Котел" у нее был установлен три года назад. Супер-надежный. Но спорить было бесполезно. "Взрыв" – это ее козырь.
– Мам… Завтра? Но мы с Катей…
– ДИМА! – Голос сорвался на крик. – ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТВОЯ МАТЬ ЗАМЕРЗЛА ИЛИ ВЗОРВАЛАСЬ?! Я ЖЕ ОДНА! НИКОМУ НЕ НУЖНА!
Он только открыл рот, чтобы что-то сказать… Завибрировал второй телефон. Теща.
– Димон! Срочно! – Голос Валентины Степановны звучал так, будто она только что выиграла в лотерею, но пыталась это скрыть. – Представляешь! Мне предложили ПУТЕВКУ! В Турцию! По супер-цене! Последний день! Только сегодня внести! А у меня как раз… ну, ты знаешь, та сумма, что лежала на черный день… она… немного понадобилась. Всего на неделю! Ты же не откажешь своей теще в маленьком отдыхе? Я так устала! Заботиться о вас всех! О тебе! О Катюше! О Степочке!
Дима замер. Телефон в одной руке. Телефон в другой. Глаза – огромные, полные ужаса. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было, как тикают наши сбережения, улетая в трубу. В трубу их бесконечных потребностей, манипуляций и войны за его внимание.
И тут… что-то во мне щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Не громко. Не истерично. Тихо. Как перегоревшая лампочка. Вся усталость, вся боль, все унижения – сконцентрировались в одной точке. В ледяном спокойствии.
– Дима, – сказала я тихо. Очень тихо. Но он вздрогнул, будто я крикнула. – Выбирай. Прямо сейчас. Или наш семейный бюджет. Наша машина. Наша безопасность. Наше будущее. Или… их котлы и их путевки. Третьего не дано.
Он заморгал. Заикнулся. Посмотрел на телефоны, жужжащие в его руках, как разъяренные осы.
– Кать… – начал он. – Ты же понимаешь… Мама… Котел… Это же опасно… А теща… Она так мечтала… Мы же машину… чуть позже…
– Нет, Дима, – перебила я. Голос не дрогнул. – Не "чуть позже". Сейчас. Выбирай. Им. Или нам. Или… – я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, – … или мне.
Он не ответил. Он просто стоял. Разорванный. Парализованный. Сжимающий эти проклятые телефоны, по которым на него давили две самые важные в его жизни женщины. Кроме меня. И Степы. Который спал в соседней комнате, не зная, что его мир трещит по швам.
Я поняла все без слов. Его молчание было громче крика. Он не мог. Он не умел. Он был вечным заложником их войны. И моим палачом. Добровольным.
Я медленно поднялась. Пошла в спальню. Достала чемодан. Начала складывать вещи. Свои. Степаны. Без суеты. Без слез. С ледяной ясностью. Словно наблюдала за собой со стороны.
Он ворвался в комнату, увидел чемодан. Лицо исказилось ужасом.
– Катя! Что ты?! Стой! Мы же можем поговорить! Найти решение!
– Какое решение, Дима? – спросила я, не оборачиваясь. Складывала Степановы кофточки. Маленькие. Мягкие. – Ты будешь метаться между ними до гробовой доски. А я… я устала быть полем боя. Устала ждать, когда ты станешь моим мужем, а не их сыном и зятем. Твой выбор сделан. Молчанием. Каждый раз.
– Но я люблю тебя! – вырвалось у него. Голос срывался.
Я обернулась. Посмотрела на него. На этого красивого, сломанного мальчика, разрываемого мамиными пуповинами.
– Любви недостаточно, Дима, – сказала я тихо. – Особенно когда на нее постоянно… идет война. И в этой войне я всегда буду проигравшей. Потому что против двух матерей… не попрешь. Прощай.
Я взяла чемодан. Взяла спящего Степу на руки. Прошла мимо него. Он не двинулся с места. Застыл. С двумя телефонами в руках. На которых настойчиво мигали вызовы. От Галины Борисовны. От Валентины Степановны.
Война за его внимание… она наконец выиграна. Полная победа. Ценой нашего брака. Ценой его семьи. Они получили своего сына и зятя. Навсегда. Надеюсь, им этого хватит. Мне – точно хватило.
Я закрыла дверь. Тихий щелчок замка прозвучал, как выстрел. Выстрел, поставивший точку. Или многоточие? Пока не знаю. Знаю одно: война матерей похоронила мой брак. А кто виноват? Решайте сами. Я ухожу с поля боя. Оно слишком пропитано ядом.