Памяти Дмитрия Агеева.
14 октября 1986 года, вторник. После обеда объявили вдруг общеучилищное построение. По команде “Смирно!” замерли чёрные коробки рот. На плацу тишина. Оба виноватых курсанта стояли перед фронтом. Они вышли из строя по команде начальника ОСО Шмакалова. “Встать в строй!” для них не прозвучит. Вместо того, при роспуске строя, для всех будет “Вольно. Разойдись!”, для этих двух, совсем не по Уставу, — “Свободны!”. От Олега Андреевича, так уважаемого курсантами, в недавнем прошлом отца-командира роты! И вот тебе на — “Свободны”! Конечно, было обидно. Хотя шеврон и лычки у отчисленных в тот раз перед строем не срывали.
В самое первое мгновение, как офицер только начал зачитывать приказ об их отчислении, Дмитрий уже всё понял, и та маленькая надежда, которая ещё жила в его сознании, умерла. Он уже не слушал грубого голоса, отрывистых и рубленых формулировок совсем свежего приказа, подписанного ректором Панченко буквально перед этим самым построением. Думал о своём. Не помогло комсомольское собрание роты, и зря его благородный товарищ Олег Исмайлов ходил к первокурсникам технологического факультета извиняться за него и за Стаса. “Это уж совсем зря”, — думал Дима, — “Олег же ничего не знал и унижался. Они все ничего не знали…”
Диме не хотелось думать об этой заварухе, обрушившейся столь стремительно, как снежный ком, на их со Стасом головы, из-за которой количество энтропий — неопределённых состояний или возможных вариантов, что с ним случится завтра — множилось и множилось. А ещё на прошлой неделе всё было понятно и так железно предопределено — он был курсантом!
Странно, но в голове крутились мысли совсем о другом. Вспомнилось, как год назад, по возвращении с морей, с практики, в Системе прогремела новость, что теперь с нами будут учиться девчонки. Ведь доселе в мореходке курсантами были только ребята. Как диковинно было видеть тех первых “технологичек” (так моментально окрестили их)! Взвод сногсшибательных красавиц, одна другой стоит! В синих приталенных жакетах и юбках, в белоснежных сорочках с кружевными воротничками. Они взорвали стандарт единообразия курсантской формы! У одной яркая косынка на шее, у другой коса ниже талии, у третьей туфельки на шпильках… Жуть, но глаз не оторвать!
Конечно, пошли споры, которая краше?! Эти разговоры, в окружении ухарской братвы, "на публику", часто с налётом сальностей, со скабрезными шуточками. Внутри же себя, в обстановке расплывчатого воздушного замка, думы о ней были чисты и прозрачны. О ней! Для Димы уже не было вопроса "которая из?", хотя поначалу он не мог в этом признаться даже сам себе. Со временем как-то узнал её имя и ждал случая познакомиться. Но всё не клеилось. А ведь целый год искал этот самый случай: то в коридоре прогуливался или в вестибюле с надеждой встретить её, то задерживался в столовой, чтоб завязать какой-нибудь диалог. Она — Оксана — ни бровью, ни взором…
Наступил октябрь, хотелось отпраздновать день рождения по-особенному. Навроде того раза по приезде из Тювы, о котором вспоминая, друзья всякий раз со смехом подначивали Диму: “Ну что, “минусы”, попались!”. "Минусы" — это они сами, ещё первокурсники с одной лычкой или "соплёй", но уже в "залёте".
У него — 9-го, у Фати — 13-го, а у Вали трёхкомнатная квартира свободна. Батя пришёл с морей и они с матушкой укатили в отпуск. Объединили праздники. Тут ещё Вадюха говорит: “Давайте пригласим Оксану, мою землячку из Николаева, технологичку. У неё как раз днюха 11-го!” “Ту самую Оксану!” — промелькнуло вспышкой в голове Димы. Конечно пригласили, и конечно с подружками. Пол роты набилось тогда к Валентину!
Ящик пива в руках Димы. Немало усилий приложено, чтоб урвать его в магазине.
— Валя, куда?
— Давай на кухню! — Дима с грохотом заваливает на кухню, а там Оксана готовит закуски на всю ораву. Коряво сколоченный ящик с двадцатью бутылками Кольского водрузился на пол.
— А ты не хочешь мне помочь? — произнесла румяная в хлопотах Оксана. Обратилась сама, в самый-самый первый раз! Вот мгновение, которого Дима искал целый год! Глаза их встретились. Тет-а-тет. Что ответить?
— Нет, нисколечко не хочу! — с вызовом, неучтиво бросил Дима. Возможно из-за досады от тщетных попыток познакомиться, которая копилась целый год. Или из опасения, что Оксана догадается о сокровенном? Но именно так, по-школярски, ответил Дима.
С этого момента, энтропия — мера беспорядка, степень неопределённости — множилась бесконтрольно. Нет, не сказать, что много было выпито алкоголя. Поделённое на количество народа, очень даже умеренно. Но Оксана в тот вечер улизнула домой одна, раньше, чем ожидалось, и с впечатлением: “Фу, какой грубый и неотёсанный малый!” Мурманчане в тот субботний вечер разъехались по домам, иногородние потелепали в роту.
Стас и Дима на лестничной клетке Общежития №5. Их вторая рота судоводов четвёртого курса — на самом верхнем, пятом этаже. Вероятность оказаться в роте перваков технологов на первом этаже ничтожно мала. Но в том и коварство энтропии! Случилось враз, и Стас уже нависал над вахтенным, стоящим у тумбочки — первокурсником-технологом.
— Как стоишь? Не так стоишь! — и кулаком в грудину тому бедолаге. Показался дежурный по роте, собиралась толпа курсантов. Дима еле-еле унял Стаса, утащил восвояси. Поднялись на свой этаж. В кубрике Стас разделся и был уже в трусах, когда пришёл тот дежурный с роты технологов. Бугай, 28 лет, под стать здоровяку Стасу. Произошла словесная перепалка, они ушли выяснять отношения, Стас так без штанов и пошёл. А Дима выскочил вслед, на выручку другу — так, по крайней мере, представлялось ему в тот момент.
На этом бы всё и закончилось, но с подачи дежурного по роте технологов написавшего рапорт, инциденту уготовано было развиваться в грядущий понедельник. Между тем, раз уж после субботы ещё надлежит быть воскресенью — самому скоротечному дню в неделе, случилось Вале только-только просочиться в роту из самоволки, а ему сразу вопросы:
— Смотрел “Франция-СССР”? — это Коляпа, загремевший в наряд на выходной, с тумбочки атаковал вопросами своего товарища. — Кто выиграл? Где играли? Счёт?
— 0:2! На стадионе “Парк де Пренс”!
— Гонишь, Валя! Быть такого не может! Выиграли?
— Клянусь!
— Кто забил?
— Беланов и Рац.
— А что же Платини?
— Дасаев намертво стоял в воротах!
Вот так: хаос случайностей показал ещё один пример, на первый взгляд, самого невероятного исхода событий! Кто помнит тот матч, подтвердят. А классик Антон Чехов метко подметил: “Только энтропия даётся легко!” Коляпа искренне ликовал успеху советских футболистов тогда, достаивая свою вахту дневальным.
Понедельник начался с ротного построения, когда командир роты С. В. Ерасов говорил: “Надо же, два года у нас не было зафиксировано ни одного случая пьянства, а тут сразу такое!”
Проинформированный народ кипел. “А этот дежурный по роте технологов, дылда, не школьник же, не мог сам всё выяснить, дать сдачи; сразу докладную писать?” “Вся рота их высыпала, видели, как били своих, и не вступились!” “Да если бы этот дежурный не написал, никто и не узнал бы ничего!” Эмоциональные, хотя и не самые объективные, доводы сыпались со всех сторон. Решили после обеда собрать комсомольское собрание и отстаивать ребят. Условились, чтоб эмоциональные алогизмы попридержать в себе, а выступит тот, кто умеет говорить логически, аргументированно и убедительно.
Собрание выдалось бурным, совсем не похожим на формальное сборище с заранее заготовленным “Комсомольское собрание постановило”. Кроме курсантов роты, участвовали в нём преподаватели, заместитель декана факультета Анатолий Леонтьевич Чевризов и журналист Наталья Николаевна Чеснокова. Сокурсники отстаивая ребят, приводили их достоинства: удивительную целеустремлённость Стаса и редкую доброту Димы.
— Да вы, вторая рота, — обвинял Чевризов, — прожили вместе три года! А не слышали вы того, что не нужно нам "ложного чувства товарищества"? А нужно перед всем коллективом принципиально выступить! Порой даже против лучшего друга своего!
— Что же получается? Отчислят их из училища, исключат из комсомола — но как же тогда разговоры о воспитании, о воздействии коллектива? Мы тогда не сможем их воспитывать, влиять, — гнул свою линию Валентин.
Два года назад уже был случай, когда не очень ещё сложившийся ротный коллектив, решал судьбу одного из них. Тогда Стас дал честное мужское слово своим товарищам. Поверили. Два года, говорят, всё было нормально. Однако все знали — трезвый он может быть резким, несдержанным, а выпьет — становится агрессивным и неуправляемым. Замдекана по политработе задал Валентину прямой вопрос:
— Поставь себя на место того дневального-технолога. Как ты поведёшь себя?
— Стас сильный, — субтильный, даже хрупкий Валя смерил глазами двухметрового Стаса. — Я буду делать всё, чтоб конфликта не случилось, — Валентин признавал очевидное, но не сдавался. — Не могу согласиться с установкой, что “Твои успехи и достижения — заслуга всего коллектива, а твои проступки — это только твои личные ошибки”! — упрямо твердил он, по сути встав на защиту Стаса и Димы.
Речь на том собрании снова и снова возвращалась к Указу о борьбе с пьянством. Много слов было сказано об ответственности каждого воплощать в жизнь его сверхзадачу. Критиковались мёртвая формальность, фиктивность отчётов по его выполнению и, разумеется, обличалось единое порочное стремление курсантов уйти от огласки и избежать наказания.
Выяснили, кто же стоял дневальным в самый момент инцидента, кто мог бы предотвратить само ЧП, мог и должен был остановить своего сокурсника. Чудо, и тут не обошлось без энтропии! Сам случай распорядился так, что дневальным был не кто-то другой, а приятель Стаса, его Табаки. Один из совсем немногих, кто сносил необузданность и вспыльчивость Стаса. Так в данной истории появился Будников, тот ещё “герой”.
— Почему не остановил?
— Что я лысый, что ли? Кто осмелится встать против Стаса? Только не я!!! — так непринуждённо, отступившись от друга, скривив физиономию в нечто подобное улыбке, выдавая за шутку юмора, ответил Будников.
Со Стасом после этих слов вопрос был закрыт, и его участь решена. Поднялся Андрей Зубрихин, взял слово.
— Люди упали в грязь, но мы не можем теперь пройтись по ним строем, потому что мы в этом виноваты, — произнёс он не без доли патетики, но с целью ходатайствовать о неотчислении из училища Дмитрия, хотя бы одного из провинившихся. Это и было утверждено, как решение комсомольского собрания.
Невзирая на апелляцию, просьбу оставить Дмитрия, данное решение коллектива было проигнорировано руководством училища. Последовал приказ ректора об отчисления Станислава и Дмитрия. Отдельным пунктом в том приказе значился выговор Будникову. И было то памятное “Свободны!” после построения из уст Шмакалова, больно уязвившее душу Дмитрия.
Конец первой части рассказа. Название ей “0:2”. Так уж вышло, что название оказалось в конце, не вначале, как это делается обычно. Быть и второй части. Озаглавлю её “2:0”.
23 октября 1986 года, четверг. Поля, Папул, Бодя и Агеша плавали в бассейне на Челюскинцев. Была очередная тренировка и обычная для неё норма в три километра. Папул оттачивал баттерфляй, Бодя — брасс, Агеша неутомимо отмеривал одну за другой пятидесятиметровки на спине. Работали его руки, ноги, лёгкие и пресс. Только голова, точнее мысли в ней были безучастны к тренировке. Наверное только здесь и теперь Дима (Агешей он был для своих) отчётливо понял, что вся его устоявшаяся жизнь закончилась. Не будет больше тренировок, да и эта текущая — есть сущая бессмыслица, чисто для поддержания целостности сборной пловцов мореходки — по инерции. Вспомнился их недавний командный триумф на универсиаде в Ростове — их победная эстафета! Не будет больше соревнований...
В раздевалке Бодя с Папулом дурачились, шлёпали друг друга вьетнамками. Потом все натягивали суконные фланки на разгорячённые тела. Сохли под гретым самумом из жестяного короба. Скорей на улицу, вдохнуть прохладный воздух с кружащимися в нём снежинками! Шинель застёгивать не хотелось, и Дима поймал себя на мысли, показавшейся ему занимательной. До отчисления при походах в город не терпелось облачиться в гражданку, надеть лёгкую и удобную куртку-аляску, привезённую с морей. Теперь вот он в шинели, и хотелось, наоборот, выглядеть как все друзья — быть курсантом в форме. А ещё в голове сидела статья из сегодняшней “Рыбацкой Смены”. По четвергам выходил очередной номер еженедельной газеты.
“ОПРАВДАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ” назвала свою статью корреспондент Наталья Николаевна Чеснокова. Вообще-то она работала на Мурманском радио, но вот у неё родился ребёнок, потребовался щадящий график работы, чтоб больше времени проводить дома. Подруга Людмила Петровна Зацарная, будучи редактором училищной газеты, предложила ей место со свободным графиком. Временно, ненадолго. Дочь подрастёт, и та вернётся на свою более денежную работу на радио.
С утра к доске объявлений роты был приколот разворот со статьёй. Только этот лист, больше ничего в газете не интересовало. Обычно данный туалет-ньюс использовался по назначению без прочтения, но не в этот раз. Статья про родную вторую роту взволновала каждого. Читали здесь же, стоя гурьбой. Читали и чертыхались. Текст — всегдашний набор клише, ярлыков и штампов, написанных заурядным суконным газетным языком. Призывы ко всему хорошему и критика всего плохого. Лексика проста и однообразна вследствие либо глухого равнодушия, либо профанации темы. С дежурной дозой раболепной ливрейности под линию партии.
Дима прочёл статью, ещё перечитал, и в его сознании даже не приказ ректора, а именно эта статья поставила точку в деле об его отчислении. Он словно увидел себя со стороны тем поверхностным взглядом журналисточки, ощутил брезгливые её чувства и полное непонимание ситуации. Как ей было уразуметь, что Дмитрий не мог поступить по-другому. Не мог он оставить товарища. При любом раскладе без исключения его плечо обязано было быть рядом с другом. Ведь это именно он урезонивал Стаса, а в серьёзной драке Диме пришлось бы вписаться и стоять рядом до конца, как на войне. Таков курсантский закон, исстари.
Он явственно ощутил непреодолимую стену между собой и теми, кто ревностно отстаивал “мудрость” (в кавычках) положений того самого антиалкогольного Указа Горбачёва, решений партии и Постановления Совмина. Ведь юридически, отбросив сантименты, только употребление алкоголя и стало единственной причиной отчисления — преступлением Дмитрия. Вместе с тем, совесть его терзал червь сомнения. А вдруг правы они? Он чего-то недопонимает? Захотелось наказать, буквально высечь самого себя за совершённую глупость.
Показалась “Четвёрка” в противоположную сторону от Системы. Дима зачем-то сел в троллейбус. Водитель лихо вёл вагон по опустевшей вечерней улице, в салоне было немноголюдно. Разом перелетели через сопку. Здесь, на остановке “Семёновское озеро”, Дима вышел. Ноги несли его неведомо куда по собственному их усмотрению. Тихий морозный вечер. Ветра почти не ощущалось. Молодая зима вступила в свои права. Тонкий лёд хоть уже покрыл поверхность озера, но не стал помехой для Димы, решительно шагнувшего в черноту и стылость вод.
Судьба ли была утонуть кандидату в мастера спорта по плаванию в Семёновском озере? Даже при всей не на шутку разыгравшейся энтропии, отвечу определённо — нет! Дима поплавал туда-сюда, в шинели плавать было не с руки, и решил выбираться. Подумал так: не утонул, так простужусь и заболею. Направил свои стопы через весь город в Систему. Пешком к середине ночи он добрёл до общаги. Вот оно наказание.
Народ, кто не спал, принял его с шутками. Каждый находился в своей шкуре, не суждено им было настроиться в такт колебаний Диминой души, учуять его вайб.
— Ха, говоришь простудишься?
— Это вряд ли! — оценили гогочущие полуночники румяные щёки и широкие плечи атлета.
— Давай лучше руку сломаю, чтоб наверняка! Заодно откосишь от армии!
— Ломай, — согласие Димы было немногословным.
— Чего, прямо здесь, в кубрике? Пошли лучше в курилку, там лопата есть!
В курилке Дима положил руку на бочку, служившую одновременно пепельницей и баком для мусора. Замах черенка. Треск. Щепки берёзового древка разлетелись по полу курилки. Рука не то чтобы цела, но не сломалась. Распухла, и синяк потом заживал долго. Так, по-курсантски, товарищи провели сеанс психотерапии. Впрочем, сеанс вполне результативный — целебный, ибо наутро мысли Димы были всецело об Оксане. Ему надо было созвониться, договориться о встрече, чтобы надвигающиеся выходные не прошли зря. Мотивы самобичевания упокоились в глубине Семёновского озера, свежий лёд за ночь затянул полынью.
Пошли свидания одно за другим, Дима теперь часто провожал Оксану. В подъезде возле батареи первый поцелуй, жаркие объятия. Оксана не могла даже представить, что всё будет именно так. Она каждый раз вспоминала слова своего строгого отца, произнесённые как-то ранее. Тот, указав на молодёжь, греющуюся у батареи (бренчали на гитаре, возможно выпивали), коротко произнёс: “Увижу тебя в подобной компании — убью!” Конечно фигурально, но для серьёзной и целомудренной девушки Оксаны эти слова прозвучали как табу. И вот она снова в объятиях Димы, эта пресловутая батарея, и нет сил сопротивляться, минуты счастья скоротечны. Так пролетел месяц.
Они гуляли… Кажись, то был день рождения Диминой тёщи. Я хочу сказать, его будущей тёщи, Оксаниной мамы. Да, никакой интриги не будет! Всё предопределено, пора уже обуздать энтропию и вселенский хаос. А навести порядок, консолидировать уклад и привести всё к ранжиру предстояло им сообща, соединёнными любовью. Всё более чем предсказуемо, но есть удивительные тонкости, о которых не принято говорить на людях, и о чём речь пойдёт ниже.
Они гуляли, и Дима сделал предложение. Просто сказал:
— Пойдём подадим заявление. Как раз, ЗАГС рядом! — ладонью указал направление.
Оксана, ошарашенная этаким кавалерийским наскоком, была не готова. Она была влюблена, это несомненно. Чувствовала всей своей женской природой самобытность Дмитрия, уникальную, ответную ей сочетаемость. Полной убеждённости, что это подлинная любовь, любовь на всю жизнь, однако не было. Не было уверенности в серьёзных чувствах Димы, даже в её собственных чувствах тоже уверенности не было. Она решила схитрить, выждать и оттянуть время, чтоб разобраться в сумятице страстей.
— У меня паспорта нет с собой, наверное дома оставила, — попробовала схитрить она.
— Так вот он, — Дима невозмутимо вынул из кармана два паспорта: его и её.
Накануне в кубрике Вадик обмолвился, что собирается провернуть финт с приглашением в салон молодожёнов, то есть подать фиктивное заявление о браке и по полученному приглашению отовариться как "новобрачные". Был такой приём доставать дефицит в советское время. Поэтому ранее Вадик попросил паспорт у Оксаны. Само собой, Дима тут же забрал Оксанин паспорт себе и теперь держал его в руке, вместе с собственным.
— А Вадюхе одолжим наше приглашение, пусть купит себе ботинки или костюм, ты не против? Нам же не жалко! — продолжил Дима.
Не имея покуда этого приглашения, спрашивал, не будет ли она против ссудить оное другу. Он как бы шагнул через предыдущие ступени: обоюдного согласия подать заявление и регистрации в ЗАГСе. Отворотил тем самым удачу, только-только начавшую проявлять к нему благосклонность. Как говорится: не говори "гоп", пока не перепрыгнешь!
Оксана ответила отказом. Холостым убыл он в полярную ночь Лиинахамари. Письма оттуда, из гарнизона морской пехоты, доходили до Мурманска за 2-3 дня. Два письма в неделю получала Оксана от Димы. Расставание, разлука и те ясные письма рядового утвердили любовь в душе девушки. Она теперь не сомневалась ни в чём, и чувство их было взаимным. Твёрдое, обоюдное желание объединить свои судьбы созрело.
"Первым делом, первым делом — самолёты, ну, а девушки, а девушки — потом!" Слова этой песни, как одна из аксиом национального кода, вредной занозой въелись в головы советских людей. Будь какая другая пара, возможно данное повествование пришлось бы отсрочить на два или три года, я продолжу без перерыва.
"Высылай справку о беременности, тогда меня отпустят в отпуск, и мы поженимся", — содержалось в очередном письме среди прочих нежных и искренних слов, адресованных Оксане лично и в данном повествовании неуместных. "Как?!" — единственный вопрос вспыхнул в сознании девушки.
И на приём к врачу в женскую консультацию с документами Оксаны пошла её подруга, как раз пребывавшая в необходимой кондиции. Всё прошло удачно. Если не считать того курьёзного мига, который выпал на долю мамы Оксаны. Та работала в поликлинике и, в очередной раз заполняя соответствующий журнал медицинской отчётности, обнаружила себя вносящей запись о беременности собственной дочери!!! Объяснения между Оксаной и её мамой хоть и были громкими, но остались между ними.
25 марта 1987 года гуляли свадьбу. Все друзья, те же самые действующие лица, собрались опять, на сей раз в ресторане. Папулу, добряку по жизни, выпало исполнять роль злобного татя, похитителя невест на свадьбах. Он унёс Оксану, на руках, по лестницам вверх и вверх. Требовал "царский выкуп" и, получив его, вернул невесту (тем же замысловатым путём, по хозяйственным лестницам служебного хода) обратно. С рук на руки передав её в целости и сохранности Диме. Была брачная ночь. И не одна, а ровно столько, сколько положено солдату Советской армии в краткосрочном двухнедельном отпуске. Бог послал Оксане беременность, на этот раз не мнимую, а самую-пресамую настоящую. И в середине декабря в счастливой семье наших героев родилась дочь! Дима, отслужив, восстановился в мореходку. Трудился в Мурманске штурманом на промысловых судах. Были горькие проводы в долгие рейсы и жаркие, радостные встречи. Во время коротких стоянок в порту, когда штурману не уйти с борта, они ночевали в тесной каюте. Перешвартовки с северных на южные причалы рыбного порта и обратно... Романтика, знакомая и памятная семьям моряков!
"Преступление" — автор использовал это слово, а имело ли оно место? Формально да, Дима нарушил тот антиалкогольный Указ балабола и предателя, забравшегося в кресло генсека. Но не преступил Закон чести. А Указ тот канул в Историю, в 2020 году утратил силу де-юре (де-факто — много ранее).
Возможно иной читатель задаст вопрос о подлоге, якобы совершённом горячей девушкой Оксаной. Отвечу так: Русскому народу, испытывающему жёсткий демографический кризис, пора менять приоритеты. Не самолёты первым делом, а девушки! И только тогда можно будет серьёзно говорить о тех самых самолётах.
Шли годы, случилось новое пополнение в семье Димы и Оксаны, родилась вторая дочь. 2:0. Конец.
03 июля 2023 года.