— Так, дорогая моя. Раз уж ты решила жить с моим мужем, давай-ка я научу тебя делать это правильно.
Светлана произнесла это вслух, стоя посреди своей же гостиной, и слова повисли в спертом воздухе, пахнущем вчерашним борщом и двадцатилетним разочарованием. Тишина. Только холодильник на кухне недовольно заурчал, словно старый пес, да за окном пронеслась с воем сирена, разрезав серую ткань буднего дня. Кому она это сказала? Себе, наверное. Или той, другой, которую еще даже не видела в лицо. Но уже… нет, не ненавидела. Чувство было другое, странное, похожее на злой, холодный азарт хирурга перед сложной, но необходимой ампутацией.
Двадцать лет. Целая жизнь, отданная в пользование другому человеку. Двадцать лет с Петром. Когда-то он был Петей, Петькой – задорным парнем с гитарой и горящими глазами. Куда все делось? Теперь остался только Петр. Тяжелый, как чугунная гиря, прикованная к дивану. Он врастал в его продавленную обивку каждый вечер, и выкорчевать его оттуда было подвигом, на который у Светланы уже давно не оставалось сил.
Его день был расписан по минутам, как расписание поездов на захолустной станции. Утром – тяжелый подъем, кряхтение и обязательная чашка кофе, принесенная прямо к кровати. «Свет, ну где кофе? Я же просыпаюсь», – стонал он, будто совершал ежедневный подвиг, просто открывая глаза. После этого он оставлял за собой след, как улитка: мокрое полотенце на полу, крошки от бутерброда на столе, чашка на тумбочке. Мелочи, которые за двадцать лет сложились в огромную, давящую гору.
А вечер… Вечер был священен. Это было время Петра и телевизора. И пива. Обязательно пива. «Света, ты пива не купила? Я же просил!» – это было самое страшное обвинение, которое могло прозвучать в этих стенах. Звучало так, будто она забыла купить лекарство для умирающего. И она покупала. Каждый день. Тащила эти звенящие бутылки в пакете, потому что минутный скандал из-за пива был страшнее, чем еще один вечер тихого смирения.
А его болячки! После сорока пяти Петр превратился в ходячую энциклопедию недугов, в ипохондрика высшей пробы. То у него спину так ломило, что он не мог дойти до мусорного ведра, но эта же спина волшебным образом исцелялась к началу футбольного матча. То давление скакало до таких высот, что требовало полного покоя и сочувственных взглядов, но не мешало ему часами кричать на телевизор. И, конечно, деликатная проблема с геморроем, которая требовала особого ухода, свечей, мазей и всеобщего сострадания. Он требовал этого сострадания, как голодный – хлеба. Лежал на диване, картинно охал, а Светлана носилась вокруг с тонометром и тюбиками. Когда-то она переживала. Искренне. А потом поняла, что это просто еще один способ ничего не делать. Ведь смертельно больному человеку не пристало чинить капающий кран или, не дай бог, пылесосить. Для «всякой ерунды» есть жена.
Она его упрекала, конечно. Периодически. Когда чаша терпения переполнялась до краев, и слова сами срывались с языка. Про носки, которые жили своей жизнью под диваном, про гору посуды, про то, что он забыл, когда в последний раз они куда-то выходили вместе. Петр слушал, насупившись, переваривал, а потом выдавал свое коронное: «Опять ты пилишь. Невозможно с тобой жить. Ты меня не ценишь». И утыкался в телевизор, в свой спасительный окоп. А она оставалась одна на кухне, глотая обиду вместе с остывшим чаем.
И вот он завел себе другую. Моложе лет на десять, как в дурном анекдоте. Светлана почувствовала это не по помаде на рубашке или сообщениям в телефоне. Нет, Петр был слишком ленив для такой конспирации и слишком самонадеян. Она почувствовала это по воздуху. Он стал каким-то… другим. Начал насвистывать по утрам, чего не делал лет пятнадцать. Стал пользоваться парфюмом, который она ему не дарила. И однажды она его увидела.
Это было чистое, злое совпадение. Светлана решила пройтись пешком с работы, подышать сырым октябрьским воздухом, разогнать тоску. И на другой стороне улицы, в свете витрин, заметила знакомую грузную фигуру. Это был он. Ее Петр. Только… не ее. Он шел рядом с яркой блондинкой в слишком коротком для такой погоды платье. И он, ее Петр, который и пакет с продуктами из машины нес с выражением вселенской скорби на лице, сейчас нес ее крошечную, дурацкую сумочку! Он открыл перед ней дверь в кафе, что-то галантно говоря и улыбаясь. Улыбаясь так широко и открыто, как не улыбался ей уже целую вечность.
В этот момент внутри Светланы что-то оборвалось. Словно лопнул старый, натянутый до предела канат. Но вместо потока слез, который, казалось, должен был хлынуть и затопить всю улицу, внутри родилось ледяное, кристальное спокойствие. И план. Дерзкий, сумасшедший, но единственно верный.
Следующие несколько дней она была само воплощение заботы. Она покупала пиво с запасом, выставляя его в холодильнике ровными рядами, как солдат. Она сходила в аптеку, где молоденькая фармацевт с удивлением смотрела на список: «Мне, пожалуйста, вот эти свечи от геморроя, да, две упаковки. И мазь для спины, самую ядреную. И капли от храпа. Да, все для мужа. Заботливая? О, вы не представляете, насколько». Она готовилась. Готовилась не к скандалу, а к спектаклю. К своему бенефису.
Через старого знакомого, работавшего в ресторанном бизнесе, она без труда выяснила, где и когда ее благоверный «рыцарь» назначил очередное свидание своей даме сердца. Небольшой, довольно пафосный ресторанчик «Верона» с приглушенным светом и живой музыкой. Как банально. Идеально.
Она появилась в разгар их ужина. Тихо, без стука, словно призрак из прошлого, но на удивление материальный и элегантный. На ней было ее лучшее шелковое платье, которое она не надевала уже вечность, легкий макияж и дьявольская искра в глазах.
Петр ее увидел первым. Его лицо вытянулось, улыбка сползла, а вилка с куском стейка замерла на полпути ко рту. Блондинка, его пассия, обернулась, с недоумением глядя то на Петра, то на незваную гостью. За соседними столиками притихли.
— Добрый вечер, — мягко проворковала Светлана, игнорируя окаменевшего мужа. Она подошла прямо к их столику и обратилась к девушке. — Кристиночка, здравствуй. Кажется, тебя так зовут? Не удивляйся. Я, так сказать, с дружеским визитом. Понимаешь…
Она поставила на стол большой бумажный пакет, из которого торчали горлышки пивных бутылок. Звук был громким и вульгарным в этой атмосфере утонченности.
— Это тебе, — она по-хозяйски подвинула пакет к ошарашенной Кристине. — Запомни марку. Он пьет только это. Ровно три банки каждый вечер после работы. Не две, не четыре. Ровно три. Иначе будет не в духе, начнет ворчать, что жизнь не удалась, а тебе же не нужны лишние проблемы, правда?
— Света… ты… что ты здесь делаешь? — прохрипел Петр, приходя в себя.
Но Светлана лишь отмахнулась, не глядя на него, как от назойливой мухи.
— Дальше, — она извлекла из своей сумочки аккуратную косметичку и выложила ее на белоснежную скатерть рядом с тарелкой Кристины. — Это его личная аптечка. Тут, ну… очень важные вещи. После сорока пяти, сама понимаешь, организм дает сбои. Вот это – свечи от геморроя. Очень хорошие, немецкие. Применять дважды в день при обострениях, он тебе сам скажет, когда. Это мазь для спины. Натирать круговыми движениями, сильно, он любит пожестче. А это капли от храпа, иначе спать рядом просто невозможно. Все для его комфорта, дорогая. Теперь это твоя забота.
Кристина сидела с широко распахнутыми глазами, ее накрашенные губы приоткрылись, а лицо выражало весь спектр эмоций от шока до отвращения. Образ успешного, сильного мужчины, который рисовал ей Петр, трещал по швам и осыпался прямо на стейк.
— И последнее, но не по значению, — Светлана достала две визитки. — Вот. Это Витя-сантехник, а это Коля-электрик. Запиши номера. Петенька не любит вставать с дивана из-за «всякой ерунды» типа прорванной трубы или искрящей розетки. Он у нас человек тонкой душевной организации, его нельзя волновать по пустякам. Эти ребята все сделают быстро и недорого. А, и еще. Носки. Он их прячет. Под диваном, за креслом. Это как квест, увлекательно, поверь. Считай все это моим свадебным подарком.
Она выдержала паузу, обведя взглядом застывшую пару и с удовольствием заметив, как за соседними столиками делают вид, что не слушают, но на самом деле впитывают каждое слово. Петр был багрового цвета, Кристина – бледного.
— Ну, вот, кажется, и все. Основные инструкции передала, а с мелочами вроде любимых котлет и того, как чесать ему пятки перед сном, разберешься сама. Ты девочка способная. Была рада познакомиться.
Светлана развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу под аккомпанемент тихого саксофона и оглушительной тишины за их столиком.
Когда поздно вечером в дверь позвонили, она уже знала, кто это. Петр стоял на пороге, униженный, раздавленный и злой. Он прошел в квартиру, ожидая продолжения скандала, криков, слез. Но его встретила тишина. И аккуратно собранные чемоданы у двери.
— Твои вещи, — спокойно сказала Светлана, прислонившись к дверному косяку. — Я все собрала. Твои удочки и любимая старая футболка – все там.
— Ты… ты с ума сошла? — прохрипел он, пытаясь нащупать привычную почву под ногами. – После двадцати лет?!
— Именно потому, что после двадцати. Я передала тебя в хорошие руки. С подробной инструкцией по эксплуатации. Думаю, Кристина оценит такой подарок. Ей же нужен настоящий мужчина, вот я и рассказала, какой он на самом деле.
Он смотрел на нее, и в его глазах не было раскаяния. Только злость и недоумение. Он был уверен, что она блефует.
Схватив чемоданы, он вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью. Конечно, он поехал к ней. К своей новой, молодой, понимающей музе. Он звонил в ее дверь, уверенный, что сейчас она его обнимет, утешит и примет. Но дверь открылась лишь на ширину цепочки. Кристина посмотрела на него, на его чемоданы, и на ее лице была написана такая брезгливость, что он отшатнулся.
— Петр, я думаю, тебе лучше уйти. И забери, пожалуйста, свое пиво и… все остальное.
Дверь захлопнулась. Окончательно.
А Светлана стояла у окна в своей опустевшей, но такой просторной квартире. Она распахнула его настежь, впуская холодный ночной воздух. Потом включила свою любимую музыку, которую Петр всегда называл «нудятиной». Налила себе бокал красного вина, которое Петр никогда не любил. Тишина больше не давила. Она дышала. Свободой. Впереди была новая, неизвестная жизнь. Без пива, без мазей для спины и без человека, который двадцать лет лежал на ее диване. И эта мысль была слаще самого дорогого вина. Она победила.