Песнь о Сэйке

Побережье Касанихшу. Десятый день месяца Актин.

Арсин вытащил из ловушки последнего, довольно крупного, краба и возблагодарил богов за счастливое начало дня. На дне лодки уже лежала сеть с двумя десятками больших голубоватых рыб и мотком съедобных водорослей — вместе с четырьмя крабами этого хватит, чтобы прожить день сегодняшний и половину завтрашнего. Утренний лов пора было заканчивать: Энтали, госпожа солнца и света, почти полностью вышла из-под плаща Эу, творца и господина вод, и скоро в гавань Аталум-Эратум, Жемчужного Города, придут большие корабли, полные драгоценных тканей, благовоний и мрамора. Товарищи Арсина вовсю гребли к берегу, а кое-кто и вытащил уже на песок пузатую серую лодку, сработанную из растущей в предгорьях лиственницы.

Когда вода под днищем лодки помутнела и взвихрилась, Арсин как раз размышлял о том, что часть сегодняшнего улова нужно будет закоптить и добавить в дым побольше ароматных трав — быть может, такая рыба больше понравится черноокой Бисмат? Он даже не сразу обратил внимание на поднимающиеся со дна илистые завихрения: Эу-Каса, младший сын Эу, капризен, корабли не решаются входить в гавань без опытного человека на борту, кто знает, с чем на сей раз играют прислужники бога? Но вихри вдруг разошлись, замерли неподвижно, и между ними явился огромный краб, равного которому не видели даже древние герои.

Арсин прекратил грести и, приоткрыв рот, уставился на диковинное зрелище. Краба было видно так хорошо, словно и нет над ним воды в полтора человеческих роста: при желании Арсин мог бы пересчитать волоски на ротовых клешнях, даже не перегибаясь через борт лодки. Рыбак на всякий случай сложил пальцы в отвращающий зло знак Энтали, но чудесное создание никуда не делось — наоборот, пошевелило усиками и высунуло из-под панциря пару длинных ног.

Поймать такого краба было бы лестно любому, но Арсин медлил, сомневаясь. Не знамение ли это, посланное Эу-Касой, и, если оно, то что надлежит сделать простому человеку, необученному читать и писать, и лишь несколько раз в год видящему земные вместилища богов? И почему краба послали именно ему, а не гласу, каждый полдень воздающему почести морю?

Пока Арсин размышлял, краб вдруг вытянул задние ноги, поднял панцирь и простёр клешни, точно молящийся перед алтарём. Его правая клешня тянулась вверх сквозь толщу воды, чёрные стебельчатые глазки глядели прямо в карие человеческие, и Арсин понял: это приглашение, посланное лично ему, и отвергнуть его — значит оскорбить Эу-Касу. Не колеблясь более, он протянул руку вперёд, почувствовал, как коснулся чего-то студенистого, точно не бывшего панцирем краба, попытался вырвать руку, но не успел. Вода, вдруг ставшая тягучей словно мёд, не отпустила руку невезучего рыбака, наоборот, сгустилась ещё и с силой потянула его вниз. Не в силах сопротивляться, Арсин скрылся под водой, чуть не опрокинув лодку, и только круги, разошедшиеся вокруг, стали его надгробием.

Когда другие рыбаки сообразили, что лодка слишком долго стоит на одном месте, а её хозяина не видно ни в море, ни на берегу, и бросились на поиски, тела Арсина уже не было нигде.

Приступ страха, разбудивший Эу-Бедикки, гласа Великого Эу в святилище Аталум-Эратума, был столь силён, что тот даже не смог сразу встать с кровати — так сильно дрожали руки и ноги, так бешено колотилось сердце. Когда Эу-Бедикки немного успокоился, он повернул голову направо, к стоящим у изголовья огненным часам. Свеча ещё не догорела до шпильки, украшенной маленькой неровной жемчужиной, но воска оставалось совсем немного, значит, солнце уже взошло, и служители святилища занялись обычными утренними уроками.

Умывая лицо в серебряном тазу, закручивая на теле набедренную повязку, надевая голубую жреческую накидку — шадди, Эу-Бедикки никак не мог избавиться от мыслей о том, что произошло на рассвете. Священные тексты рассказывали о пятнистых демонах, покрытых шерстью и чешуёй, способных вселять ужас в людские сердца одним своим дыханием. Но как один из них мог бы проникнуть в Эра-Актум, святилище, ни разу не терявшее благословения богов?

В своих размышлениях Эу-Бедикки дошёл даже до того, что предположил: Эу и Энтали были схвачены каким-то из враждебных божеств, и тот краткий приступ страха — единственное послание, которое они смогли отправить свои верным гласам. Напуганный собственными рассуждениями, Эу-Бедикки чуть не бросился в главное святилище с неприбранной бородой, минуя служителей, которые обычно заканчивали подготовку гласов к выходу на люди, но вовремя одумался. Случись такое, непременно пострадали бы и многочисленные адоранты, и статуи божеств, присматривающих за Аталум-Эратумом. А пострадавшие статуи непременно нашли бы служители, сегодняшним уроком которых была уборка в святилищах. Нашли, и первым делом разбудили бы его, Эу-Бедикки, и Энтали-Беддиктум, занимающую соседний дом. А раз не разбудили, значит, с богами и их образами всё в порядке, и страх вызвало что-то другое.

Служителей, которым выпало этим утром ухаживать за гласами, Эу-Бедикки раньше не видел. Муж оказался типичным уроженцем Аталум-Эратума, черноволосым и чернокожим, дева — со странной светло-коричневой кожей и песочного цвета волосами, также собранными в косу. Таких людей Эу-Бедикки никогда не видел, хоть и прожил всю жизнь в городе торговцев и путешественников и, если бы не церемониально запечатанные воском уши служительницы, обязательно бы расспросил бы её о родителях и родных краях.

Энтали-Беддиктум ворвалась в покои удивительно поздно: необычная женщина уже успела умастить бороду гласа благовониями и уложить подобно благословенным морским волнам. Эу-Бедикки хотел спросить у соратницы, что заставило её так припоздниться, но, рассмотрев её, лишился дара речи: глас Энтали позволила себе бежать от дома до покоев умиротворения в одной короткой нижней рубашке, словно ребёнок или потерявшая разум старуха.

— Гавань сошла с ума! Утром там утонул рыбак! Его товарищи так напугали свои рассказом стражей, что те разбудили ближайшего гласа — меня. — Энтали-Беддиктум завернулась в покрывало, поданное ей невозмутимым служителем, пару раз судорожно втянула в себя воздух. — А когда я шла сюда — услышала странные звуки в святилище, зашла туда и увидела Эу-Каса-Бедикки, сидящего у образа Эу-Касы. Его глаза потеряли всякий разум, а руки были покрыты кровью! Он не узнал ни меня, ни убирающих в святилище служителей!

— Рыбак утонул в гавани? Он что, вышел из бухты в погоне за крупными рыбами? — Эу-Бедикки, как и каждый глас водного божества, не раз погружался в воды моря, омывающего Аталум-Эратум, и точно знал: утонуть в гавани сможет только абсолютно обездвиженный человек, лишённый к тому же, голоса и разума.

— Его товарищи говорят, что лодка была в трёх полётах стрелы от берега.

— А тело? Где именно нашли тело?

— А тело не нашли. — Энтали-Беддиктум опустилась на плетёное сиденье, давая возможность служителю заняться её волосами и глазами. — Рыбаки рассказывают, что все вместе возвращались к берегу примерно в середине рассветного часа. Арсин с улицы Жабр и Чешуи отстал от остальных, но это заметили только после того, как солнце полностью вышло из воды. Двое рыбаков сразу поплыли к лодке, и в ней был только весь улов Арсина, но не он сам. Тогда рыбаки стали нырять, опасаясь, что Арсин мог потерять сознание или оказаться во власти одного из демонов ветра, но никого на дне не нашли.

Служительница закончила свою работу и принялась складывать в резной деревянный короб многочисленные баночки, кисточки и гребни — также, как и сотни её предшественниц, помогавших Эу-Бедикки разных времён. Служитель — как и все его предшественники — нанёс огненным камнем контуры языков пламени вокруг глаз Энтали-Беддиктум, и теперь аккуратно закрашивал их пастой из мёда и золотых цветов. Эу-Бедикки наблюдал за тем, что видели сотни его предшественников, и никак не мог сложить воедино продолжающуюся незыблемость Эра-Актума и безумные изменения, всего за одну ночь обрушившиеся на него.

— Сегодня я пробудился ещё до восхода. Страх разбудил меня, и был он столь силён, что я даже не сразу смог снова владеть руками и ногами. Теперь я понимаю, что произошло, но не могу найти ответ, почему. Две луны назад мы с Эу-Каса-Бедикки совершили поклонение водам бухты, и наши дары были приняты благосклонно.

— Ваши дары принял Эу-Каса. Вспомни о том, что произошло с его гласом и ответь мне: не могло ли стать так, что наша бухта более не принадлежит сыну Эу? Я считаю, мы должны отправиться туда. Сегодня в гавани ждут два больших корабля: один с плодами и благовониями Чёрной Земли, другой — с редкими шкурами северных земель. Служители гавани справятся со своими делами к часу единения Эу и Энтали, море как раз отступит, и мы увидим всё своими глазами.

— Твои слова верны. Я буду молиться о том, чтобы страх рыбаков был порождён всего лишь их невежеством.

Засвейтье. За два лунных цикла до событий в Аталум-Эратуме

Личина снова вышла с изъяном. В этот раз Сэйке рискнула сходить в самую опасную часть леса — набрать для печи веток древней ели; залезла в поисках глины на дальний косогор, хранители которого каждый лунный цикл собирают кровавую дань со всех урочищ южного берега Свеиты; всю ночь шептала заговоры, глядя на умирающие в горне уголья. На рассвете Сэйке голой рукой вытащила остывающую глиняную болванку, с положенными шепотками омыла её в росе, воде божественной, и реке, воде земной, но всё напрасно — глаза Предвечной оказались затянуты белым налётом. Точно также, как и в сделанной шесть дней назад личине. И в ещё одной, сделанной в соседнем урочище.

Ни старая Ойган, учившая Сэйке служить Предвечным, ни Анке, которая учила саму Ойган, но смогла передать немного мудрости и её ученице, не рассказывали о том, что надлежит делать, если глаза Предвечной затянуты пеленой. Не знали этого и соседи, такие же напуганные и ничего не понимающие, уверяющие Сэйке, что Ойган была самой мудрой во всём Засвейтье, и если уж она чего не рассказала, так то людям и неведомо.

Сэйке обернула личину чистой белой тряпицей, уложила её в короб — если Знающей не суждено вернуться домой с ответом, то ученице, юной Сэйган, будет, что положить к ногам Предвечной в день Долгого Света. Затем сменила тканое платье по колено, в котором полагалось ходить в урочище, на рубашку и штаны из мягкой кожи и крепкие охотничьи сапоги. На бёдрах Сэйке завязала пояс с ритуальным ножом из рога лося в костяных ножнах, за спину закинула лыковый горит с луком и десятком охотничьих стрел — сегодня хватило бы и одной, но тянуть время, перекладывая стрелы из горита в ларь, не хотелось. Уже у порога Знающая повесила на грудь кожаный мешочек с драгоценным порошком Куики, который жители Засвейтья выменивали у чёрных южных купцов за лучшие шкурки соболей и куниц.

Урочище жило своей жизнью: Сэйке слышала, как у реки перекликаются вышедшие на поиск съедобных трав и кореньев женщины, и как дразнят друг друга пасущие птицу недоростки. Мужчины уже ушли в ближний лес: в преддверии дня Долгого Света засвейтцы всегда готовили новые грибные делянки, расчищали загоны для лосей — делали всё то, за что в другие дни лесным духам пришлось бы отдать долю малую от добычи и урожая.

Прежде чем оставить урочище, Сэйке ножом начертила на земле перед порогом дома Ящера — стража и метку для ученицы, пробормотала охранный говорок и, приложив пальцы к губам, попрощалась с образом Предвечной, раскинувшим руки на краю мыса. В обычный день она бы не стала даже рисовать Ящера — ни один из жителей Засвейтья и так не вошёл бы в дом Знающей без позволения. Но день, в который личина в третий раз явилась с пеленой на глазах, обычным не был, и Сэйке решила защитить дом и соседей.

Дальний лес был встревожен. Молчали все благие птицы, только сова-горевестница попирала известные Сэйке законы, размеренно ухая после восхода. Пляшущие по деревьям солнечные пятна — мелкие духи света — сбились у самых верхних веток, словно земля вдруг стала слишком нечиста для них. Тропинка, протоптанная к круглой поляне с крохотным озерцом в центре, оказалась испоганена мелкими трёхпалыми следами выйки, ядовитой твари, прислужницы подземных сил, мех которой почему-то так любят купцы из южных земель.

Чем ближе Сэйке подходила к озеру, тем хуже становилось вокруг. Не раз и не два она останавливалась, не понимая, что преграждает ей путь: древесная тень, змеиное тело или подземный мрак, выплеснувшийся на землю бесформенным чёрным пятном. Тогда Сэйке шептала наговоры, вынимала из ножен ритуальный нож — раз даже закружилась в священной пляске — и упрямо шла вперёд, не думая ни о том, что найдёт у озера, ни о том, сможет ли вернуться.

На полянку мерзость не дошла: пели добрые птицы в ветвях деревьев, отражалось в чистой воде высоко стоящее солнце, играли у берега две большие выдры. Засвейтцы считали выдр обычными, земными, зверями, не служащими ни небу, ни подземью, но Сэйке всё равно обрадовалась их хитрым мордочкам и лоснящимся шкуркам — если на священной поляне ещё есть место для простых зверей, значит, не всё так плохо в лесу.

Одеяние из сотен орлиных перьев нашлось там же, где Сэйке оставила его в день инициации, — в дупле раскидистой липы на дальней стороне поляны. Знающая сложила лесную одежду на траву, набросила на плечи два ниспадающих крыла и принялась снаряжать лук. Стрелять ей приходилось нечасто, только в дни затяжных дождей, когда нужно было разогнать пакостных духов туч, так что правильно упереть резной конец в ногу и согнуть верхнее плечо удалось не сразу — Сейке даже оцарапалась вставкой из лосиного рога.

Натянув тетиву, она достала из горита стрелу с шестью короткими ястребиными перьями и уложила её на траву, так, чтобы ни одно перо не коснулось голой земли. Настала самая трудная часть обряда: Сэйке выхватила ритуальный нож, быстро-быстро, не думая и не чувствуя, взрезала кожу под левой грудью, и широко взмахнула рукой, орошая кровью траву и ствол старой липы.

Величественный лось мелькнул на дальнем берегу озера спустя несколько мгновений после того, как стекла с листвы на землю последняя жертвенная капля. Сэйке, готовая к его появлению, плавно отвела руку назад, затаила дыхание… Освобождённые плечи лука послали стрелу над землёй и водой, и лось, торжествующе взревев, подогнул колени и ударился оземь ветвистыми рогами. Знающая благодарно провела по животу лука окровавленными пальцами, бережно уложила его меж ветвей липы и, пошатываясь от усталости, пошла вперёд. Озеро она обошла по берегу — касаться его воды люди могли только раз в жизни, в начале инициации, — и выдры, словно и не заметив Охоты, уставились на чудесное существо, человеко-птицу, только что добывшее себе третью часть, связующую землю и небо.

Освежевать посланника, накинуть себе на голову его шкуру с рогами и тем самым закончить обряд, Сэйке не успела. Двое, вышедшие из-за деревьев, стоило Сэйке приблизиться к лосю, были одеты в обычную лесную одежду засвейтцев, но скрывали лица за грубыми ткаными мешками с одной длинной прорезью для глаз. Знающая не успела ни прошептать наговор, ни даже выставить вперёд нож — изверги вмиг бросили её на землю, не постыдившись прервать обряд и коснуться своими руками священных перьев пребывающей уже между мирами человеко-птицы. Сэйке надеялась, что они скажут хоть слово, и по говору можно будет понять, кто пошёл на святотатство, но и этого изверги не сделали. В полной тишине они оттащили Знающую к берегу, двумя взмахами кривого чёрного ножа отрубили ей руки и сбросили онемевшую от боли и ужаса женщину в осквернённые теперь воды озера.

Сэйке пришла в себя от того, что боль в плечах утихла, сменилась ощущением, какое бывает, если долго стоять на мысу, подставив тело солнечным лучам. Не открывая глаз, попробовала пошевелить пальцами — и смогла, хоть и странно, непривычно, как если бы долго-долго совсем не двигала рукой.

— Открой глаза, человек.

Голос был очень высоким и звонким, таким, какой мог бы быть у первых весенних почек, ещё клейких от живительного сока. Сэйке точно знала, что так говорить не может ни человек, ни — и в этом она была уверена ещё сильнее — обитатель подземья. И всё же ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вновь посмотреть на мир: нападение, подлое и святотатственное, оказалось страшнее, чем даже пелена на личине Предвечной.

Сначала были видны только небо и солнце, ничуть не сдвинувшееся с того места, на котором было, когда Знающая начинала обряд. Сэйке поднялась на ноги, опершись ладонями о землю, и тут же чуть не упала вновь — руки, которые она хоть и непривычно, но чувствовала, висели в воздухе, отделённые от плеч пустотой толщиной в палец.

— Человек, не пугайся. Мы смогли вернуть твои руки только так, но они будут слушаться тебя также, как и раньше. Ты привыкнешь.

Голос доносился откуда-то сзади, от озера, и Сэйке медленно обернулась: почти уверенная в том, кого увидит, но не способная до конца поверить в это.

Тарпыг, высокий и мускулистый человек с сияющими золотыми крыльями и увенчанной гигантскими рогами головой лося, стоял у самого берега озера. Он был одет в одни лишь кожаные охотничьи штаны и держал на руках мальчишку лет десяти, золотоволосого и золотоглазого.

— Алви… — Сэйке спешно приложила правую руку к губам и левую к сердцу, приветствуя божественное дитя самым уважительным жестом из существующих.

— Ты хотела просить совета у Предвечной. Они с Отцом не в силах сейчас говорить с людьми понятным им языком, их ответ передам тебе я. Через три дня в верховья Свеиты поднимется корабль из Жемчужного города с грузом драгоценных масел и слоновьих бивней на борту. Ты предложишь им десять шкурок выйки за то, чтобы тебе позволили взойти на борт и кормили до тех пор, пока корабль не вернётся в родную гавань.

— Но…

— Твоя ученица Сэйган готова к инициации. Приведи её завтра сюда, и Тарпыг явится ей и своими руками обольёт водой из священного озера. Она умная девочка, справится с защитой племени пока ты будешь в дальних краях.

— А как же…

— Тарпыг уже очистил лес от выек — это их шкуры ты отдашь людям юга. До поры этого будет достаточно, чтобы засвейтцы вольно ходили по лесу, который вы называете дальним. Если же ты не справишься со своим делом, то во всём земном мире не будет больше безопасного места. — Алви, до того смотревший куда-то за спину Знающей, вдруг взглянул прямо ей в глаза. — Я хотел бы рассказать тебе, что это за дело и почему оно так важно. Но не могу. Ты поймёшь всё сама, когда окажешься на месте. Прощай, человек. Мы будем следить за тобой.

Обратной дороги Сэйке не помнила. Шла и шла, сжимая в руках тушки выек, привычно избегала совсем уж нечистых лесных тропинок, и всё думала о пугающем требовании Алви.

Никогда ни одна Знающая не уходила от своего дома и образа Предвечной, от тех, кого клялась защищать и оберегать от подземья. Сэйке помнила, как несколько вёсен подряд Ойган, растерявшая силу ног за годы служения, просила вынести себя на мыс, подолгу сидела там и жадно глядела на огромные корабли южан. Однажды совсем молодая и оттого кажущаяся себе неописуемо важной Знающая спросила у наставницы: что такого она видит в этих чудных чёрных людях и их кораблях высотой с два дома, а длиной так и все десять? Ойган тогда — не сразу и неохотно — сказала, что и сама не знает того и никогда за дальние урочища не выходила, и судьбой своей довольна, но что-то тяжко щемит в груди, когда остроносые корабли поднимаются вверх по реке. Сэйке запомнила её слова, но не поняла: чудные чёрные люди казались порождениями подземья, неведомо как завладевшими божественными камнями и снадобьями, и вызывали только лишь отвержение. Даже сейчас, спустя три весны после смерти наставницы, Сэйке боялась мира за пределами Засвейтья и не понимала его. Но разве станешь спорить с Алви?

В урочище было шумно, словно день Долгого Света тоже настал раньше обычного: радостно болтали взрослые, гомонили дети, в большом общинном очаге тлели угли, а над ними истекал жиром громадный кабан. Сэйке хотела было ускользнуть к себе в домик, оставив разговор с соседями на утро, но её заметили раньше.

— Даже Ойган так не могла!

— Да даже древняя Майе! Слава Сэйке, прозорливой и говорящей!

Туган-кузнец, самый уважаемый мужчина урочища, пробился сквозь многолюдье, выставив перед собой прут с жареным кабаньим сердцем.

— Берёза оказалась какая надо: мощная, в меру раскидистая, не покрытая метками дятла. Хорошая будет делянка. А когда мы уже к урочищу путь держали — выскочил перед нами кабан. Мы уж Ящеру в пасть собрались, а кабан скосился на нас и издох. Мы его хотели сначала тебе показать, но как увидели Ящера — поняли, пошла ты в тайное место, с богами говорить. Знать, удачен был разговор, и кабан этот — знак.

Сэйке приняла прут, откусила от сердца и, глядя на неотрывно глядящих на неё соседей, поняла, для чего тарпыг выгнал в лес этого кабана.

— Я говорила сегодня с Алви. — Люди, до того тесно окружившие Сэйке, отступили назад. Только Сэйган осталась на месте: совсем юная, в светлом девичьем платье, от горящего позади костра кажущемся взрослым, тёмно-багровым. — Алви сказал, что на третий день от сегодняшнего придёт корабль чёрных людей, и с ним я должна будут отправиться на юг, в тот город, который они назовут своим домом. Такова воля Предвечных. Но вы не останетесь в одиночестве — утром я отведу юную Сэйган в тайное место, и сам тарпыг посвятит её Алви и Предвечным.

Соседи потрясённо молчали: кабан, Алви, невиданный уход старой Знающей и столь же невиданное посвящение новой — всего было слишком много для одного вечера. Сэйке подошла к ученице, положила ей на плечо свободную руку и твёрдо сказала:

— На рассвете я приду за тобой. Будь готова.

Сэйган послушно склонила голову, и Сэйке, более не оборачиваясь и не заговаривая ни с кем, села на нагретую костром скамью и принялась есть, бездумно глядя в огонь.

Утром третьего дня засвейтцы принялись готовиться к приходу купцов: начистили до блеска медные и серебряные украшения, переоделись в лесную одежду, детей и стариков спрятали в доме Сэйке — хоть и поведал о приходе купцов сам Алви, кто знает, не смешались ли со ждаными гостями лиходеи или вообще нелюди? Торговые столы, заваленные шкурками, костяными украшениями, да резными каменными бусами, поставили у ближнего края мыса, столы с угощениями — у дальнего. Сами встали кто перед образом Предвечной, кто вокруг столов, и принялись ждать.

Первым корабль увидел Туваг— юный охотник, только этой весной взявший своего первого зверя. Увидел, и радостно закричал, приветствуя и купцов, и грядущую торговлю, и невиданную судьбу Сэйке. Крик подхватили сначала недоростки, затем юнцы, получившие уже взрослые гривны, и только потом — старшие. Никогда ещё южных гостей не приветствовали столь громко и искренне.

Говорить с предводителем купцов Сэйке решилась только вечером, когда торги и угощения почти закончились и гости понемногу стали возвращаться на корабль. Энгам-Хаа, морщинистый и совершенно седой купец с хитрыми зелёными глазами, был знаком ей давно и хорошо — Ойган ещё только приблизила к себе безымянную дочь кузнеца, а южанин уже торговал с жителями Засвейтья.

— Где твой дом, Энгам-хаа?

Стоя возле деревянного мостика, перекинутого между мысом и палубой, Сэйке чувствовала себя очень и очень странно: она никогда не торговала с заходящими в урочище людьми, и совершенно не представляла, как у других заведено начинать подобные разговоры. Ещё и выйи шкурки, свисающие с плеча, омерзительно пахли прелыми листьями и мёртвой землёй.

— На побережье Касанихшу, Знающая.

Купец умолк, видимо, сочтя сказанное достаточным. Сэйке немного подождала, ожидая продолжения рассказа, затем сообразила, что с точки зрения южанина сейчас происходит что-то невероятное — Знающие крайне редко снисходили до разговоров с чужеземными торговцами. Даже снадобья им покупали либо совсем юные ученицы, либо кто-то из не занятых торговлей женщин.

— Мне неведомо, что это за Касанихшу, о котором ты говоришь. Если это не тайна — расскажи больше о своём городе и реке, что даёт ему жизнь.

Энгам-Хаа опасливо огляделся. За его спиной непроглядно-чёрные мореходы пили и ели за одним столом с золотисто-коричневыми засвейтцами, никто из хозяев не прятал за спиной оружия или яда, и купец решился.

— Аталум-Эратум называется мой город, прекраснейший из городов народа ашрум. Он построен между морским берегом и высокими горами, и нет торговца, который смог бы попасть в ваши леса или в наши города, минуя Аталум-Эратум. Реки же у нас нет — море, запирающее наш город, называется Касанихшу, и тянется оно до самых топей Тарука и до берегов земли Дал Айре.

Сэйке тихонько вздохнула: надежда, что купец скажет что-то такое, что позволит ей понять смысл приказания Алви, оказалась тщетной.

— У меня есть шкурки выек, убитых самим тарпыгом. Их выделка превосходит всё, что ты когда-либо видел, и на них нет ни одного следа от стрелы или ножа. — Сэйке вытянула руку вперёд, давая купцу поближе рассмотреть чёрно-серебристый мех. — Я дам эти шкурки тебе, если ты дашь мне место на твоём корабле и пищу, и научишь разговаривать на том наречии, которое принято в ваших краях.

— Ты хочешь… — купец, не отводящий глаз от шкурок, вдруг понизил голос, — сбежать?

— Знающие не сбегают. Те, кому я была посвящена, приказали отправиться в ваш город на твоём корабле. Я же говорю: эти выйки добыты рукой не человека, но тарпыга.

— Клянусь, я отвезу тебя в Аталум-Эратум со всеми почестями, тебе полагающимися, и обучу нашему языку. — Купец бережно провёл пальцами по ближайшей шкурке. — Отплываем завтра, я буду ждать тебя у мостков с первыми лучами солнца.

Эта ночь стала самой долгой в жизни Сэйке: громадный корабль вдруг начинал казаться утлым плотом, сделанным к тому же из источенной жуками древесины, благообразный Энгам-Хаа — одним из тех лиходеев, что пытались лишить её рук, его моряки — исчадьями глубин подземья, в которые нет хода даже Ящеру. Дважды женщина забывалась тревожным сном и каждый раз видела урочище, голодающее и обедневшее, и не справившуюся с тяготами труда Знающей Сэйган. Наконец Сэйке подхватила нехитрый скарб и, попрощавшись с домом и домовыми духами, ушла на берег, к образу Предвечной. Так она и встретила последний рассвета дома: под тихий шум реки, уханье ночных птиц, да слабый свет нарождающейся луны.

Плаванье вниз по Свеите Сэйке почти не запомнила: непривычная еда, подозрительные взгляды моряков, чуждая и неясная речь, изучить которую оказалось сложнее, чем запомнить имена обитателей подземья и то, как выглядит металл, испорченный ещё до того, как его зальют в форму. Иногда на берегу стояли тарпыги: неподвижные, с огромными ветвистыми рогами и сложенными за спиной крыльями, они, казалось, пугали южан сильнее, чем волчий вой по ночам.

На сороковой день плавания пришло время испугаться и для Сэйке: река внезапно превратилась в небо. Жительница густых лесов, Сэйке привыкла видеть воду запертой в поросшие осокой пределы озера, или в широкие, но всё же конечные берега реки. Касанихшу не имел ни пределов, ни границ, лишь далеко, на самом краю видимого мира, сливаясь с практически неотличимым от него небом. Сэйке судорожно обернулась назад, надеясь ещё хотя бы немного видеть привычную Свеиту и рвущиеся ввысь деревья на её крутых берегах, но тут же развернулась обратно, к морю — на границе воды и деревьев стоял тарпыг и столько осуждения было в его взгляде, что Знающая в то же мгновение поклялась и не вспоминать о доме до тех пор, пока не выполнит слово Алви, в чём бы оно ни заключалось.

Пятнадцать дней корабль шёл вдоль берега и мелких узких бухточек, перемежающихся скалами, порой изрезанными столь причудливо, что Сэйке недоумевала, что за безумный дух мог сотворить такое. Утром шестнадцатого дня на горизонте появились горы — они начинались почти что в море и уходили куда-то вглубь земли, становясь всё выше, острее и белее. Ещё через три дня Сэйке увидела, что между морем и ближайшей к нему горой взметнулась громадная каменная волна, заканчивающаяся нестерпимо сияющей в лучах полуденного солнца пирамидой. И моряки — Энгам-Хаа первым из них — восторженно завопили, благодаря Эу и Эу-Каса за то, что снова видят стены родного города. Так Сэйке поняла, что первая часть слова Алви наконец-таки исполнена.

Побережье Кассанихшу, десятый день месяца актин.

Энгам-Хаа приказал бросить якорь утром, на глубокой воде, когда до городского причала оставалось ещё несколько полётов стрелы. Моряки, недовольно ворча себе под нос, принялись разматывать цепи, капитан же отправился в трюм, в котором Сэйке ночевала в те дни, когда волны не давали ей заснуть на палубе.

— Знающая, мы прибыли в Аталум-Эратум, но зайти в гавань пока что не можем — два корабля, прибывших раньше, ещё не закончили разгрузку и места для нас нет. Если ты спешишь в Аталум-Эратум, я постараюсь раздобыть тебе лодку. Но, скажу сразу, в городе что-то не так.

Сэйке, до того бесстрастно натиравшая воском тетиву, вдруг резко поднялась на ноги.

— Ты можешь сказать, что именно не так? — Купец печально покачал головой, и его странная спутница решительно пошла к верёвочной лестнице, ведущей на палубу. — Идём, покажешь, что кажется тебе странным.

Вблизи Аталум-Эратум ещё сильнее походил на каменную волну, разбивающуюся о невысокую и словно бы подточенную временем гору. Её, волны, гребнем была сияющая пирамида, окружённая такими же пирамидками поменьше, — Эра-Актум, дом богов и их гласов; телом — квадратные коричневатые домики, стены и крыши которых плавно перетекали друг в друга. Кое-где в городе виднелись островки деревьев с длинными жёлто-зелёными листьями, и Сэйке мысленно пожалела здешних обитателей, не знающих ни птичьих песен, ни ласковой травы, ни шума ветра в высоких кронах. Выше, на второй горной вершине, росли густые тёмно-зелёные леса, но разве кто-то кроме лесорубов станет ходить туда чаще, чем то предписывают слова гласов?

— Видишь те два корабля, Знающая?

Сэйке проследила за рукой купца и кивнула — два таких же остроконечных, но намного более длинных и широких корабля действительно стояли впереди, закрывая нижнюю линию домиков и мешая разглядеть деревянные постройки возле берега.

— Вижу.

— Их хозяева — мы называем их кемум — каждый год приходят из Чёрной земли, привозят кость чудных зверей, благовонную древесину и зерно. Это всё велико и тяжело, но, благодаря гласам Эу-Касы, люди из гавани подводят к бортам плоты, крепко сколоченные из лиственниц, и товары перекидывают на них через борт, и ни разу не было такого, чтобы плот затонул или зачерпнул воды.

— Но я не вижу никаких плотов. Это и есть то, что так смутило тебя? Может быть, за время твоего отсутствия придумали более простой способ?

— Какой способ может быть проще? — Энгам-Хаа потёр подбородок, покрытый короткими чёрными волосами. — Нет, Знающая, здесь что-то другое.

Тем временем на палубе корабля, стоявшего справа, забегали и засуетились люди. Сэйке была уверена, что из Чёрной земли приходят похожие на ашрумов мужчины: бородатые, с вьющимися волосами, одетые в длиннополые рубахи и плащи, но люди на соседней палубе походили на ашрумов только цветом кожи. Их лица и головы были гладко выбриты, тела почти обнажены — только пояс и бёдра скрывали складчатые яркие повязки, спускающиеся чуть ниже колен.

— Энгам-Хаа, таковы все жители Чёрной земли?

— Не знаю. — Купец в нетерпении подался вперёд, почти перегнувшись через борт корабля. — Таковы все кемум, приходящие в наши города. Но каковы они у себя дома — этого я не знаю.

Довольно скоро суета прекратилась: кемум принялись вытаскивать из трюма брёвна и большие желтоватые полукруги — Сэйке почти сразу догадалась, что это кости какого-то огромного зверя, — и обматывать их верёвками. Обмотанные подтаскивали к носу корабля и шестеро дюжих кемум осторожно переваливали их через борт и медленно-медленно спускали вниз. После того, как первые несколько брёвен оказались внизу, моряки с левого корабля тоже принялись за дело, и Энгам-Хаа довольно хмыкнул:

— Благословен тот день, когда я решил, что шкуры из ваших лесов стоят больше любой из этих проклятых деревяшек. Так что, Знающая, распорядиться ли мне насчёт лодки для тебя?

— Не нужно. Я подожду.

Весь этот день Эу-Бедикки пребывал в странном состоянии между сном и явью. С величавшими усилиями он разбирал дела взыскующих суда Эу: выслушивал обиженных и обидчиков, рассматривал зримые свидетельства преступлений, и даже был вынужден попробовать хлеба, испечённые нерадивой служанкой, чтобы определить, заслуженно ли её наказали за горелую и излишне пересоленную еду. Но мысли его были в гавани, где два корабля из Чёрной земли пытались избавиться от тяжёлого и неповоротливого груза, ждал своей очереди корабль из лесной страны на севере, а глас Эу-Касы никак не мог помочь морякам, ибо так и не вернулся в мир людей.

В полдень Эу-Бедикки закончил суд, отпустил просителей и служителей и вышел наружу — послушать, как Энтали-Беддиктум поёт славословие солнцу.

Глас Энтали появилась из Эры — главного святилища — в окружении трёх служительниц в белых покрывалах, воплощающих триединого Эт-Хаду, бога дождя и всякой небесной воды, весьма почитаемого в северных городах ашрумов, и одного из слабейших — в Аталум-Эратуме. Служительницы кружились вокруг Энтали-Беддиктум, пытаясь скрыть сияющий лик земного воплощения богини, и Эу-Бедикки казалось, что это тяжёлые дождевые облака нападают на солнце, тщась скрыть его благодатный свет от людей.

А потом Энтали-Беддиктум вскинула голову к небу и запела. Словно столп света воздвигся от слов её между небом и землёй, между небесным и земным отражением богини. Эу-Бедикки поспешно спрятался за дерево: как бы ни любил он слушать славословие, как бы ни близки были их боги, свободно изливающийся сейчас жар Энтали испепелил бы его, как и прочих несовершенных смертных созданий.

Энтали-Беддиктум допела, и спешно приблизившиеся служители унесли её на руках в Эру — восстанавливать силы священной пищей и сном. Эу-Беддики медленно пошёл следом: хоть и не хотелось ему сейчас есть вместе с остальными гласами, но давать им повод усомниться в собственной силе и уверенности было бы глупо.

Паланкин ждал у врат Эра-Актум за час до заката — времени единения Эу и Энтали. Когда Эу-Бедикки влез внутрь, Энтали-Беддиктум уже возлежала в центре, заняв самые мягкие и удобные подушки. Спорить со своенравной служительницей огня Эу-Бедикки не стал: после ужасающих утренних событий склоки из-за места и подушек казались мелкими и незначительными.

— Из Чёрной земли пришло два корабля. Хораптеш рассказал, что гигантская волна бросила его корабль далеко вперёд и случилось это неподалёку от Тарука.

— Море. Что-то происходит с морем… Может быть, Хораптеш как-то оскорбил их водное божество? Я не чувствовал ничего странного вплоть до сегодняшнего утра.

— В Чёрной земле нет никого, подобного Эу. — Энтали-Беддиктум едва заметно пожала плечами. — Я могла бы поверить в то, что страшное морское божество уташей напало на Хораптеша, но ведь корабль цел. Да и не разговаривают боги с чужаками, что наши, что уташей. Нет, причина должна быть в другом.

— И Эу-Каса-Бедикки всё же потерял рассудок…

Четвёрка крепких мулов, украшенных золотыми колокольчиками и благоухающих смолами Чёрной земли, в ногу шагала по каменным улицам Аталум-Эратума. Погонщик, один из самых высоких и сильных мужчин в городе, вёл их за сплетённую из дорогих тканей уздечку и через каждые сто шагов громко восклицал:

— Огонь и Вода благословили их, солнце и море избрали их! Идут гласы Эу и Энтали, и боги радуются, глядя на своих детей!

Процессия покинула Внутренний город, заполненный домами, мастерскими и лавками самых уважаемых ашрумов, и двинулась по городу Внешнему. Теперь копыта мулов глухо ударяли по утоптанной земле, а в паланкин начал проникать запах рыбы и водорослей, перебить который не смогла даже ароматическая палочка, зажжённая Энтали-Беддиктум. Спустя ещё немного времени звук от копыт мулов пропал вообще: утоптанная земля сменилась рыхлым песком почти необжитого Прибрежья.

Эу-Бедикки потушил ароматную палочку и спрятал её в костяной ларец со странными извилистыми узорами на крышке — изделие мастеров далёких северных лесов.

— Ты уже думала о том, что мы будем делать на берегу?

— Нет. — Энтали-Беддиктум потянулась и с несвойственной ей печалью добавила. — Я верю, что мы с тобой хорошо славим богов, и они по-прежнему благосклонны к нам и прочим ашрумам. То, что происходит, выше человеческих сил.

Мулы остановились. Эу-Бедикки первым выпрыгнул из паланкина, мельком подумав о том, что со времён бедного и босоного детства так и не разлюбил ощущение мокрого песка под ногами.

На берегу было безлюдно: три пришедших сегодня корабля закончили разгружаться и отошли к дальним бухточкам, служители гавани вернулись в город, оставив заботливо накрытые брёвна на сухой полосе, возле деревянного навеса, под которым рыбаки складывали лодки на просушку.

— Вот и ответ. Даже два. Первый.

Энтали-Беддиктум грациозно вышла из-за его спины и вытянула руку в сторону, указывая на то, что Эу-Бедикки почему-то не заметил. На берегу стоял странный светловолосый человек в плотной коричневой одежде, разделённой к низу и закрывающей тело полностью, от шеи до пяток. Руки человека, однако, были открыты, и глас с ужасом понял, что они были когда-то отрублены и теперь не соединяются с телом пришельца, паря на расстоянии пряди[1] от плеч.

— И второй.

Рука Энтали-Беддиктум повернулась к морю, отошедшему на ночь на четыре полёта стрелы от города, и Эу-Бедикки мысленно взмолился всем богам ашрумов.

На мокром песке, печально моргая человеческими золотистыми глазами, лежало квадратное нечто, обтянутое чем-то тёмным, омерзительно похожим на человеческую же кожу.

На берегу Сэйке оказалась ближе к закату, когда стало ясно, что моряки и служители гавани никак не успеют перенести на берег всё дерево и кость, и команды взялись за вёсла, чтобы отвести свои корабли к выходу из бухты. Всё время, что лодка скользила по непривычно спокойной воде, Сэйке вглядывалась и вслушивалась в мир вокруг, не понимая, почему ей хочется бежать, не разбирая дороги, лишь бы оказаться как можно дальше от этой блестящей голубой глади.

Ответ пришёл вместе с отливом: на мокром песке, отчего-то лишённом тех мелких созданий, что во множестве обитают в реках и озёрах, лежало нечто, совсем недавно бывшее человеком. Сэйке отчётливо чувствовала его боль, слышала беззвучный крик о помощи и ничего — омерзительное, безысходное ощущение — не могла сделать. Она уже почти решилась отнять у несчастного жуткое подобие жизни, и искала в себе мужество натянуть тетиву на лук, когда позади послышались шаги, и нежный женский голос произнёс:

— Вот и ответ. Даже два. Первый. И второй.

Сэйке резко обернулась: стоящие позади неё люди были также черны, как и Энгам-Хаа, но отличались от него сильнее, чем тарпыги от обычных лосей. Женщина куталась в странную тонкую накидку, закрывающую её от макушки до пят, но оставляющую видимым и расписанное языками пламени лицо, и длинное алое платье, и золотые украшения на шее, руках и поясе. Мужчина был одет куда скромнее: что-то вроде белого плаща, перекинутого через плечо и закрывающего ноги от пояса до колен, очень широкий золотой пояс и два золотых же браслета, каждый — шириной с запястье. Лицо мужчина не раскрашивал, но его волосы и борода спускались крупными волнами и имели неестественный голубой цвет. Сандалии обоих укреплялись на деревянной подошве не ниже ладони в высоту.

— Какому богу вы следуете?

— Чей ты глас?

Энтали-Беддиктум и неизвестная гостья одновременно обратились друг к другу, и Эу-Бедикки нервно рассмеялся. Привычный и предсказуемый мир, в котором были ежегодные, циклические и ежедневные ритуалы, перемежающиеся обращениями городских жителей, снова раскалывался прямо на глазах, словно брошенная в пропасть бусина из цветного стекла, и хриплый голос незнакомки, старательно выговаривающей слова ашрумов, казался скалой, встретившейся на пути этой бусины.

— Мой народ чтит Предвечных Отца и Мать, и Алви — их сына, и их посланников тарпыгов. Ведом нам и Ящер, порождение подземья, но его мы не чтим, хоть и не боимся. — Названные женщиной имена ни о чём не говорили Эу-Бедикки, но их хозяева явно были сильны, а последователи — многочисленны. Сможет ли слабое и лишённое жертв божество вернуть руки своему гласу?

— Я — Энтали-Беддиктум, глас Энтали, творца и госпожи солнца и огня. Мой спутник — Эу-Бедикки, глас Эу, творца и господина всяких вод. Верно ли я понимаю, что твой народ живёт в лесах на севере, у большой реки, которую наши мореплаватели называют Свейкини?

— Свеита. Эта река называется Свеита, а местность вокруг неё — Засвейтье. — Женщина натянуто улыбнулась, и Эу-Бедикки вдруг понял, что она не так молода, как казалось поначалу, и её глаза видели солнце не меньше тридцати пяти вёсен. — Алви приказал мне идти сюда, и сказал, что я увижу сама, в чём заключается дело, которое мне предназначено. Скажите, этот несчастный, бывший весь день под водой, наказан за какое-то страшное преступление?

— Нет. Если ты согласишься немного подождать, пока мы с Энтали-Беддиктум придумаем, как быть с ним, а потом сопроводишь нас в Эра-Актум, дом наших богов, то мы расскажем тебе его историю.

— Как пожелаешь.

Чужачка с безразличным видом снова повернулась к морю, и Эу-Бедикки с трудом заставил себя не глядеть на пустоту возле её плеч.

Не сговариваясь, они с Энтали-Беддиктум шагнули на мокрый песок. Обычно отхлынувшие воды оставляли на песке ракушки, водоросли и больших рыб и крабов, не успевших последовать за морем, но в этот раз полоса прибоя была абсолютно — пугающе — пуста. И, к пущему ужасу Эу-Бедикки, вокруг не чувствовалось ни следа привычной силы Эу-Каса, только страх и боль перевоплощённого Арсина.

— Что будем делать? — Энтали-Беддиктум осторожно коснулась округлой грани Арсина и тут же отдёрнула палец, коротко вскрикнув от боли. — Он обжёг меня! Как такое возможно?

— Не знаю. Нужно попытаться убрать его подальше от моря. Возможно, он чем-то оскорбил Эу-Каса?

— И как мы это сделаем? Он тяжёл и горяч, к тому же, не разбегутся ли жители в ужасе, увидев, что стало с одним из них?

— Положим его в паланкин — погонщик достаточно силён, чтобы поднять то, что осталось от бедного Арсина. Сами пройдёмся пешком впереди, сопровождая чудесную гостью из далёких земель.

— Разумно. — Энтали-Беддиктум взмахнула рукой, подзывая поближе погонщика с паланкином, затем еле слышно зашептала, наклонившись к самому уху Эу-Бедикки. — Как по твоему мнению, для чего действительно чужие боги прислали своего гласа? Не ради того, чтобы поработить нас, пока мы смущены творящимся вокруг? Не могли ли они сами напасть на Эу-Касу, чтобы лишить море его благодати, свести с ума гласа и устрашить горожан, сотворив такое с Арсином?

— Я бы согласился с тобой. Если бы не Хораптеш. В твоих словах нет никаких причин для злонамеренного божества нападать на корабль Хораптеша, да ещё таким странным образом. Я склонен думать, что боги этого За-све-йтья беспокоятся, что то, что угрожает нам, способно подняться вверх по реке, и угрожать уже им и их народу. И подумай вот о чём: корабли ведь не способны чудесным образом пропадать в одном месте, и появляться в другом. Этот Алви должен был знать о том, что произойдёт здесь, не меньше, чем за две полных луны до сегодняшнего дня.

— Проклятье. — Погонщик подошёл к гласам, придерживая мула за повод и Энтали-Беддиктум мгновенно приняла привычный безмятежно-величавый вид. — Атур, Эу-Каса наказал Арсина и проклял его, обратив в безумный ком плоти. Его нужно доставить в Эра-Актум. Возьми Арсина, положи в паланкин и ступай за нами, но не след в след, а так, чтобы слышать наши голоса, но не разговоры. И будь осторожен — его тело объято невидимым огнём. Защити руки с помощью подушек.

Атур молча кивнул и пошёл к Арсину, оставляя на песке глубокие отпечатки сандалий. Эу-Бедикки, до того бесцельно скользивший взглядом по кораблям, отошедшему морю и причалу, вдруг сжал руку Энтали-Беддиктум.

— Смотри — в его следах не собирается вода! А ведь песок мокрый.

Энтали-Беддиктум с силой вдавила ногу в песок, затем быстро выдернула её и удручённо кивнула: в глубокой ямке не осталось ни капли воды.

— Море действительно обезумело. За что Эу-Каса проклял нас?

— Хотел бы я знать. Гостья! — Эу-Бедикки возвысил голос, чтобы посланница, так и не назвавшая своего имени, точно услышала его. — Позволь сопроводить тебя в Эра-Актум, дом наших богов!

— Сэйке. Моё имя Сэйке. — Женщина приложила руку к голове и на мгновение застыла так. — Я не хотела оскорбить вас, досточтимые, умолчав о своём имени — ваш чудесный город совсем лишил меня памяти. Прежде, чем мы отправимся в Эра-Актум, — что я должна буду сказать любопытствующим, если таковые встретятся на нашем пути?

Гласы переглянулись, и Энтали-Беддиктум решительно ответила:

— Правду. О себе и о Свеите, но не об Алви.

Деревянные постройки, немного похожие на привычные домики Засвейтья, остались на берегу вместе с запахами водорослей, солёной воды и тягучего корабельного дёгтя. В городе, за сложенной из крупных светло-жёлтых каменных блоков стеной, и за толстыми деревянными воротами, царили тяжёлые и резкие запахи, такие же незнакомые и непонятные, как вырезанные на воротах боги и герои. Только крики вездесущих морских птиц напоминали о бескрайней водной глади, невидимой за стенами и их продолжением — взметнувшимися к небу горами. Если с моря Аталум-Эратум казался волной, замершей из прихоти неизвестного чародея, то здесь, в царстве бледно-жёлтого камня, — валуном, тяжело и величаво катящимся по склону горы.

Местные Знающие — её провожатые — изо всех сил старались быть гостеприимными: рассказывали об устройстве города, о законах жизни ашрумов, о том, как первый глас Эу перехитрил воинственных дайрине и закончил строить стены на целый лунный цикл быстрее, чем сообщили гласу и поэту Фед Онаху его вездесущие шпионы. Но за показным дружелюбием виднелась тревога и Сэйке не могла осуждать их: в урочищах Засвейтья чужого Знающего, пришедшего в столь недобрый час, могли бы и на порог не пустить.

Наконец глиняные дома, прилепившиеся друг к другу и боками, и крышами, остались позади. Перед Сэйке раскинулось большое круглое поле, вымощенное — как и все городские улицы — мелкими желтоватыми кирпичиками. На другой стороне поля было видно высокую каменную стену и вершины пирамид за ней. От поляны к стене шёл недлинный, но крутой подъём, обрамлённый факелами и почему-то сияющий вместе с ними. Ворот видно не было — только овальная прорезь в стене, тёмная и неприветливая.

— Перед тобой Место Восхваления, сюда мы выносим божественные статуи в дни особого их почитания, здесь же жители Аталум-Эратума могут совершить жертвоприношение или попросить служителя допустить их к мудрости гласов. Дальше — Сияющий Путь, что ведёт в Эра-Актум. Входи, Сэйке, глас Алви, входи и будь нашим другом.

Энтали-Беддиктум взмахнула руками в сложном и красивом приветствии, и первой ступила на Место Восхваления. Сэйке ожидала, что Эу-Бедикки последует за гласом Энтали, но тот легко кивнул, предлагая гостье идти вперёд. Краем глаза Сэйке заметила, что следом за ней шагает молчаливый погонщик мулов, глас же Эу завершает процессию.

Идти было тяжко: Место Восхваления искрилось чужеродной силой, и сила эта не была ни гостеприимной, ни миролюбивой. С каждым шагом сквозь тело Сэйке прокатывались волны испепеляющего жара и ледяной воды, и женщина могла только мысленно просить прощения у чужих разъярённых богов.

Стоило Энтали-Беддиктум перешагнуть незримую черту, разделяющую Место Восхвалений на две части, как мир изменился. Первыми пропали ледяные волны, за ними — через два удара сердца — испепеляющие. Сэйке подумала было, что местные божества прекратили гневаться на неё, и даже попыталась мысленно поблагодарить их, как благодарила бы Алви и его Предвечных Отца и Мать, но не успела. Вал чуждой силы, одновременно и ледяной, и кипящей, и похожей на затхлое болото обрушился на неё, сметая саму суть Знающей, разрывая в клочья память и мысли.

Когда краткий миг несуществования закончился, Сэйке обнаружила себя стоящей на коленях на том же месте, на котором на неё навалилась неведомая сила. По пальцам текла кровь — раны в плечах, о которых Знающая уже и думать забыла, почему-то начали кровоточить так, как не кровоточили даже тогда, когда двое извергов осквернили священное озеро.

К счастью, боли не было. Сэйке опёрлась руками о гладкие кирпичики Места и принялась медленно вставать, не доверяя собственным телу и разуму, но и того сделать не успела — позади, там, где Атур должен был вести мулов, раздался жуткий крик. Забыв о предосторожностях, Сэйке вскочила и развернулась лицом к опасности, выхватывая короткий поясной нож.

Атур лежал лицом вниз, и из-под его головы растекались по стыкам брусчатки тонкие струйки густой чёрной и вязкой жидкости. Между лопаток мертвеца торчало что-то, немного похожее на ногу мула, с одной стороны увенчанную слишком большим копытом. Копытом, из которого росли шесть длинных и острых когтей!

Изломанный паланкин валялся поблизости, и Сэйке мимоходом подумала, что даже медведь и лось не смогли бы вот так, одним ударом, уничтожить несколько крепких жердей, связанных между собой толстыми верёвками и шёлком.

Бывший рыбак участи паланкина не разделил. Когда Сэйке увидела его, превращение уже завершилось, но и того хватило Знающей, чтобы обмереть от ужаса, сжав рукоятку ножа: пузырящееся бесформенное нечто, похожее на шляпку кошмарного гриба, втягивало в себя голову и передние ноги последнего мула. Живого, кричащего от боли мула!

Позади чудовища было видно отчаянно жестикулирующего и выкрикивающего что-то непонятное Эу-Бедикки. Вокруг его головы уже начало разливаться густое голубое сияние, за спиной Сэйке раздалось гортанное пение Энтали-Беддиктум, но Знающая почему-то была уверена: эти молитвы не будут услышаны.

Чудовище втянуло в себя нос мула и на миг Место Восхвалений окутала ужасающая тишина. Замерли гласы в нелепых, почти уродливых позах. Замерла растекающаяся из-под разбитой головы Атура порченая кровь. Замерла и Сэйке, так и не успевшая ни напасть на чудовище, ни отыскать безопасный путь к отступлению. А потерявшая всякую форму груда плоти вздрогнула, издала странный скрежещущий звук и вдруг растаяла, оставив после себя лишь отвратительный пряный запах, да слабо светящееся пятно на трёх соседних кирпичиках Места.

Побережье Кассанихшу, одиннадцатый день месяца актин.

Остаток ночи Сэйке запомнила плохо: гласы, бледные и молчаливые, позабывшие обо всех ритуалах, проводили её в какой-то низкий домик и оставили внутри, пообещав прислать кого-нибудь с едой и водой для питья и омовения. Служитель — молчаливый мужчина, практически сливающийся с темнотой в домике, — принёс блюдо с лепёшками и варёным мясом, большой кувшин с водой и масляную лампу ещё до того, как Знающая успела переодеться в тканое домашнее платье и сложить дорожную одежду в мешок.

Не чувствуя вкуса, Сэйке съела предложенное, ополоснула лицо и руки и, прежде чем заснуть, долго любовалась на лампу, украшенную головами неведомых зверей. О произошедшем она не думала — стоило схлынуть страху и растерянности, как объяснение произошедшему, кошмарное, но единственно верное, само соткалось в опустошённом разуме.

Объяснение это не покинуло разум Знающей ни к рассветному часу, в который служитель принёс воду, плоды и лепёшки, ни к часу утреннему, когда тот же служитель проводил Сэйке мимо сияющих пирамид и скромных глиняных домиков в уединённый сад, прилепившийся к одной из стен Эра-Актум. Гласы — деланно безмятежные — уже ждали гостью у высокого дерева со странным лишённым ветвей стволом и десятком огромных широких листьев. Едва служитель ушёл, церемонно поклонившись Эу-Бедикки и Энтали-Беддиктум, как Сэйке громко и отчётливо произнесла слово, объясняющее всё безумие вчерашнего вечера.

— Бог. — На лицах гласов, устремлённых к ней, начало появляться понимание, но Знающая всё равно добавила. — Чужой бог, пришедший из неведомых земель и почему-то без предупреждения напавший на вас и на ваших богов. Как вы говорили, чем правит Эу-Каса?

— Эу-Каса не правит морем. Он сам море, омывающее земли ашрумов, уташей и дайрине. — Энтали-Беддиктум исподлобья взглянула на Сэйке. — В твоих словах может быть сокрыта истина, но я не понимаю, откуда пришёл этот неведомый бог? Аталум-Эратум живёт в мире и с уташами, и с дайрине, и с Чёрной землёй.

— Уташи рассказывают о чудовище, живущем в море. Однажды я слушал на берегу байки старого моряка с Тарука — его хвост почти весь уже стал седым — и он говорил о том, что уташи когда-то предали Мара, доброго бога, и тот в наказание отдал их своему врагу, морскому чудовищу Атхушу.

— Врагом бога может быть только другой бог… — Энтали-Беддиктум непринуждённо перебила Эу-Бедикки и восторженно взглянула сначала на него, затем на Сэйке. — Вот оно! Чем бы ни был Атхуш, что мешает ему, пресытившись страданиями уташей, отправиться покорять чужие земли?

— Корабли уташей придут в город только с началом дождей. Что мы сможем противопоставить чужому богу, если и ты, и я не знаем его слабостей и не можем покинуть город?

Глядя на двоих беспомощных гласов, к услугам которых были богатства огромного города, с лёгкостью способного вместить в себя два или три урочища засвейтцев, Сэйке вдруг поняла, насколько на самом деле мудр и предусмотрителен Алви.

— Есть ли у вас подходящий корабль и моряки, которых можно отправить к уташам?

— Найти корабль и моряков нетрудно. Торговцы Чёрной земли поднимут паруса в полдень следующего дня, и на их корабле достаточно места для двух-трёх посланников и припасов для них. Но кто отправится с ними? Я ведь уже говорил тебе, Знающая Сэйке, что никто из гласов не может покинуть город.

— Я. — Увидев проблеск недоверия, зарождающийся в глазах Энтали-Беддиктум, Сэйке быстро добавила. — Но ты, глас Эу, сказал, что на кораблях Чёрной земли достаточно места для двух человек и их припасов. Найдётся ли в городе человек, знакомый с укладом и речью уташей и способный покинуть Аталум-Эратум и сопроводить меня в их земли?

— Мы благодарим тебя за твоё слово, гостья, но без совета с другими гласами принять его не можем. Завтра на рассвете мы либо с почестями проводим тебя к кораблю кемум, либо предложим оставаться гостьей Аталум-Эратума столько времени, сколько пожелаешь. До того мы просим тебя не смущать горожан и не покидать пределов Эра-Актум. В самом же святилище ты вольна идти куда угодно и брать, что пожелаешь, только лишь самая большая пирамида — дом наших богов — останется закрытой для тебя.

— Теперь же мы оставим тебя, чтобы рассказать остальным гласам о твоих словах. Но каждый служитель Эра-Актум окажет тебе почёт, уважение и всю помощь, на которую только будет способен.

Едва гласы скрылись в той самой пирамиде, которую назвали домом своих божеств, Сэйке устремилась к стене Эра-Актум — к той её части, что нависала над городом. И до самого заката смотрела за тем, как, повинуясь Солнцу, люди скрываются в своих домах к полудню и появляются на улицах, как только светило начинает клониться к горизонту. В сумерках очередной безмолвный служитель проводил её в домик, где уже горела масляная лампа, стояло блюдо с едой и был снова наполнен водяной кувшин. Собираясь ко сну, Знающая аккуратно убрала в мешок городское платье и приготовила походную одежду — теперь она точно знала: что бы ни решили гласы, её дорога лежит в Тарук, к неведомым обладателям седеющих хвостов.

Рассветный служитель помимо привычной еды и воды принёс ещё и чеканный золотой кубок, до краёв наполненный резко и пряно пахнущим напитком.

— Среди ашрумов есть обычай пить прощальную чашу вина, отправляясь в путешествие. Хоть ты и не из нашего народа, но гласы считают необходимым соблюсти обычай, как знак того, что твоё путешествие принесёт благо и Аталум-Эратуму, и Засвейтью. — Прежде, чем оставить Сэйке в одиночестве, служитель остановился у дверей и приложил руки к сердцу. — Я молю Эгаму-землю проложить надёжный путь под твоими ногами.

Гласы пришли вовремя: Сэйке как раз допила непривычное и не очень-то приятное на вкус питьё и тщательно связывала друг с другом мешок и горит.

— Мы вновь благодарим тебя за решение отправиться к уташам. Корабль кемум отплывает в полдень — лодка, которая доставит тебя к нему, уже ждёт в маленькой гавани, укрытой в тайной бухте Святилища. Там же тебя будет ждать и Энгам-Хаа, знающий Тарук и его обитателей также хорошо, как и Засвейтье. Простишь ли ты нас за то, что Аталум-Эратум не проводит тебя с теми почестями, которых ты заслуживаешь? Многие слышали шум побоища, город встревожен, и мы с Энтали-Беддиктум опасаемся нарушать привычный ход жизни ещё сильнее.

Глас Энтали — сегодня она была укрыта куда более плотным покрывалом, чем прежде — лишь кивнула, не произнеся ни слова.

— Мне не нужны лишние почести. — Сэйке забросила на спину мешок и вдруг почувствовала, словно со стороны Засвейтья к ней протянулась тонкая золотистая ниточка — благословение Алви и его Предвечных Отца и Матери. — Ведите.

Путь в тайную бухту оказался вырубленной в скалах лестницей, начинающейся прямо за стеной, возле надёжно замаскированной арки. Сэйке удивилась было тому, что создатели неприступного города оставили такой лёгкий путь в сердце Эра-Актум, но быстро заметила у верхней ступени громадный валун, под которым виднелись несколько звеньев железной цепи.

В молчании Знающая и оба гласа спустились к узкой полосе песчаного берега и качающейся возле неё большой и добротной лодке. Хорошо знакомый торговец и двое гребцов уже сидели в ней, готовые отплыть в любой момент.

Не тратя времени даром, Сэйке запрыгнула в лодку и, пока гребцы отвязывали канат от вделанного в нос большого бронзового кольца, выпрямилась во весь рост и прижала пальцы к губам, прощаясь и с гласами, и со всем Аталум-Эратумом.

Воды Касанихшу, первый день месяца Астас

— Я говорил с Птамером — в Чёрной земле не творилось ничего, подобного истории с Арсином. И боги кемум отзываются на просьбы смертных также охотно, как и многие годы до этого. За вратами Эу всё спокойно.

— Что ты называешь Вратами Эу?

Пока Энгам-Хаа живописал протянувшуюся между двумя длинными островами цепь небывало маленьких островов, иной раз выдающихся из моря меньше, чем на локоть, Сэйке бездумно водила пальцами по костяной ручке ножа. За Вратами Эу начинается другое море, и в земле кемум, которой оно принадлежит, всё спокойно. Значит, беда действительно пришла из глубин Касанихшу, и не зря первым делом обрушилась на Эу-Касу и Аталум-Эратум. Но за двадцать дней, которые крутобокий золотистый корабль бороздил морские воды, Сэйке не увидела и не почувствовала ничего похожего на то, что было у ворот Эра-Актум. Даже чувство просветления, понимания воли Алви — и то оставило Знающую.

— Ты знаешь, далеко ли ещё до Тарука?

— Мы увидим верхушки их странных деревьев завтрашним утром, если будет благосклонен Им-Адад, повелитель благих ветров. Птамер больше не хочет заходить в столицу уташей, но клянётся, что даст самую лучшую лодку и гребцов к ней. Я пробовал предложить ему медь и меха, но он слишком напуган.

— Пусть остаётся.

Сэйке прикрыла глаза и вновь замолчала, вслушиваясь в бескрайние морские просторы.

Им-Адад был благосклонен к кораблю: деревья Тарука, известные каждому мореплавателю Касанихшу, появились по правому борту корабля ещё до того, как солнце полностью вышло из вод. Высоченные стволы их вырастали прямиком из воды и тянулись к небу собравшимися у самой верхушки редкими тонкими ветками. Но самым удивительным было не это: между кроной и волнующейся водой змеилось что-то тонкое, зеленоватое, похожее то ли на верёвки, то ли на лесных гадюк. Сэйке не удивилась бы, узнав, что эти зелёные змеи — и есть пальцы или щупальца того самого Атхуша.

Второе своё обещание Птамер не нарушил: лодка, приготовленная к отплытию, была и велика, и надёжна, а четверо гребцов, сидевших в ней, — сильны и умелы. Ни разу не сбились они с ритма, пока правили к тому, что издали представлялось Сэйке берегом, и ни словом, ни делом не выдали своего удивления, когда Знающая в полнейшем изумлении обратилась к Энгам-Хаа:

— Где же берег?

Потому что лодка не остановилась, уткнувшись в песок или мелкие камни — нет, она продолжала плыть сквозь возносящиеся к небу деревья, подгоняемая размеренными движениями гребцов.

— Тарук — странное место, Знающая. Старики говорят, что когда-то здесь всё было другим: и море не покушалось на землю, и жители имели не только хвосты, но и ноги. Но потом они предали Мара, Солнце, и тот в гневе отдал Атхушу остров и его обитателей. И будет морское чудовище владеть уташами столько лунных циклов, сколько понадобится, чтобы пожрать столько же жизней, сколько слуг Мара погибло из-за предательства.

— Весь остров покрыт водой? — Сэйке свесила руку с борта лодки, не в силах до конца поверить в сказанное. — Как же они живут тут? Как строят дома?

— На деревьях. А еду добывают в воде. На Тарук приходят очень немногие из торговцев, потому что у уташей практически нет ничего, что могло бы пригодиться жителям внешнего мира, но и им мало, что нужно от нас. Я сам бываю здесь только по слову Энтали-Беддиктум — обмениваю золотые украшения на благовонную смолу хес. Так уташи называют свои деревья.

Какое-то юркое зеленоватое создание скользнуло вниз по склону впереди стоящего дерева, и гребцы единым движением вынули вёсла из воды. Несколько ударов сердца спустя за борт уцепились две чешуйчатые четырёхпалые ладони, а следом за ними показалось и длинное худое тело с узкими плечами и тощей грудной клеткой. Обликом чудное существо во всём походило на обычных лесных ящериц, выросших в три раза больше, чем положено, да обзаведшихся прозрачными большими ушами, обрамлёнными кожистой бахромой. Существо вытянуло вперёд длинную шею, взглянуло в глаза каждому и незваных гостей, и то ли зашипело, то ли заговорило. Как Сэйке ни старалась — не смогла понять ни смысла речи существа, ни его намерений. Энгам-Хаа же начал хмуриться, лишь только увидел уташаа, и с каждым его шипением становился всё грустнее и грустнее. Наконец человекозмей замолчал, и торговец обратился к Сэйке.

— Дальше нас не пустят. Он — посланник — знает меня и знает, что я никогда не обманывал их народ, и потому готов принести то, что мы ищем, из глубин острова. Но сразу после этого мы должны будем покинуть Тарук и передать всем и каждому, что уташи не желают видеть ни торговцев, ни мореплавателей. Что мне сказать ему, Знающая?

— Что мы просим только поведать нам о том, что послужило причиной столь сурового запрета.

Человекойзмей шипел и говорил, Сэйке же, прикрыв глаза, прислушивалась к сокрытому под водой острову и уходящим в него древесным стволам. Тихо-тихо, еле заметно, дремала в здешних водах таже сила, что погубила Арсина и Атура в Аталум-Эратуме. Но было ли это место её домом?

— Он говорит, что Атхуш отошёл с привычного места на целый ук. Так уташи измеряют рост, свой и своих деревьев. В том, что говорит с нами — два ука. — Энгам-Хаа дождался, пока Сэйке кивнёт, затем степенно продолжил. — Их гласы сказали, что это дело Мара, и так он посылает своё благословение и, быть может, прощение. Но той же ночью один из гласов превратился в прозрачную массу, не имеющую ни формы, ни жизни. А за ним ещё один, но его тело осталось живым, хоть и превратилось в подобие смолы хес. Теперь уташи боятся, что снова чем-то прогневили Мара, и не желают видеть у себя чужаков.

— Поблагодари его. Затем скажи гребцам, что можно плыть обратно. Мы узнали всё, чего желали.

Уташ вновь скользнул к верхушке дерева и гребцы мерно заработали вёслами. Сэйке немного помолчала, дожидаясь, пока лодка отойдёт подальше от деревьев. Затем обратилась к Энгам-Хаа.

— Как гласы Эра-Актум предполагали наше возвращение в Аталум-Эратум?

— Эу-Бедикки предполагал, что тебе понадобится поговорить и с кемум, и просил Птамера доставить нас к Чёрной земле, если мы того пожелаем. Если же нет, то нас оставят на окраинах земель, граничащих с владениями дайрине, там, где мореплаватели иногда торгуют с племенами кочевников. Оттуда мы пойдём на запад, к Лланохлену, высокому городу Дал Айре. Там мы или взойдём на корабль ашрумов, которых там всегда в достатке, или обратимся с просьбой к тамошним гласам и фладам. Я знаю только ту речь дайрине, что используют флады и мудрейшие жители Лланохлена, но это не беда — там вдосталь знатоков нашего наречия.

— Эу-Бедикки разумен и предусмотрителен, но необходимости говорить с кемум нет. Зло приходит откуда-то из глубин Касанихшу, и мы с тобой пойдём в Лланохлен, говорить с тамошними мореплавателями и рыбаками. И, если Алви будет благосклонен, мы встретимся и с теми кочевниками, о которых ты упоминал — если они бывают на берегу моря, то могли что-то видеть или слышать.

— Да будет по слову твоему, Знающая.

Берег Касанихшу, одиннадцатый день месяца Астас

Невыносимо большая плоская земля, названная Энгам-Хаа Лошадиной, простиралась на три стороны света, лишь на западе — за спинами путников — ещё виднелось море и угадывалась память о деревьях Тарука. Узнав, что посланники Эра-Актум не станут ждать попутного корабля на мысе Спасений, а пойдут в Лланохлен, Птамер оставил их на западном берегу Дал Арайде, где бесплодная и безымянная пустыня превращалась в мало чем отличавшуюся от неё степь.

Кемум дал путникам мягких и сочных плодов, утоляющих и голод, и жажду, сухих сладких хлебцев и для Сэйке — отрез лёгкой ткани, которой она могла бы прикрыть лицо и руки. Поначалу жительница тенистых лесов отказывалась от ненужного покрывала, вместо которого можно было бы взять ещё два или три плода, но Птамер настоял на своём. К полудню первого дня пути Знающая возблагодарила мудрость жителя пустынь: жар был таков, что, не имей она, чем прикрыть лицо и голову, яростное солнце сожгло бы её кожу до того, как спряталось бы в море.

Пять дней шли Сэйке и Энгам-Хаа по покрытым короткой жёсткой травой землям, не видя ни ручья, ни ключа, ни колодца. Сначала закончились фрукты — тяжёлые, наполненные сладким соком, они стали бы непригодны в пищу скорее, чем вяленое мясо и вода в бурдюках, и их путники не берегли. Затем — к утру пятого дня — взятая с корабля вода. Для любого путника, идущего в самый засушливый сезон сквозь Лошадиную степь, истощение запасов воды означало бы неминуемую и мучительную смерть, но Сэйке лишь прикрыла глаза, постояла так немного и решительно зашагала вперёд, забирая немного к югу. Энгам-Хаа покорно двинулся за ней.

К стойбищу кочевников они вышли почти в сумерках, безмолвные, похожие на степных духов, и люди в лёгких летящих одеждах чуть не пронзили их сердца длинными стрелами с чёрным оперением. К счастью Энгам-Хаа успел выйти вперёд и что было сил воскликнуть:

— Стойте! Мы посланники Аталум-Эратума!

В шатре Указующего Дорогу практически не было украшений. Только на одной стене висел узорчатый ковёр, на нём — богато украшенное седло и такая же уздечка. На низком столике напротив стояли четыре кожаные чашки и деревянная тарелка с куском вяленого мяса. В центре шатра едва теплился очаг и Указующая — смуглая женщина с тремя длинными тёмными косами, одетая также, как все виденные Сэйке кочевники, — стояла перед ним. Чуть позади сидел на корточках и глухо напевал тайные слова седобородый Знающий, чья макушка была тщательно выбрита и покрыта синими и чёрными спиральными линиями — похожий узор украшал спину Сэйке. Хоть слова Знающего были ей непонятны, интонации не оставляли сомнений — он просил духов или богов воспретить неведомым путникам творить зло, находясь среди кочевников. Даже обряд приёма гостей в шатре самого сильного, самого стойкого, способного защитить свой народ от чуждой ворожбы, очень напоминал принятые в Засвейтье обряды. Пока Энгам-Хаа рассказывал, что привело посланников великого заморского города в степь, и почему они оказались в столь жалком виде, Сэйке всё пыталась объяснить себе, как так вышло, что столь разные засвейтцы и кочевники, следуя разным богам, почитают их схожими словами и обрядами.

— Моё имя — Ан-ко. — Указующая владела наречием ашрумов также хорошо, как и сама Сэйке. Понимать её слова было легче, чем быстрый говор Энтали-Беддиктум и гнусавящего Энгам-Хаа. — Ведун и мои лучшие всадники считали, что вы лжёте, говоря о себе, как о посланниках из земли-за-морем. Я не стала их слушать. Твой провожатый не желает говорить о том, что заставило вас идти через степь и страдать от жара и жажды вместо того, чтобы плыть по морю. Теперь я жду твоего слова.

— Мы были на острове Тарук. — В глазах Ан-ко мелькнуло непонимание, и Сэйке добавила. — Он покрыт водой и порос деревьями, похожих на которые я не видела ни в лесах моего дома, ни в землях ашрумов. Мы хотели расспросить обитателей Тарука, человекозмеев, об Атхуше, ужасающем морском боге. Не по нашей вине, но уташи не стали разговаривать с нами — тот самый Атхуш предал смерти нескольких их Знающих, хоть до того добрый бог и посылал уташам знаки своей благосклонности. Теперь человекозмеи не хотят видеть у себя чужеземцев. Но ты права — я и мой спутник могли бы дождаться попутного корабля и с ним отправиться в Лланохлен, высокий город дайрине. Мы не сделали этого, потому что искали вас. Скажи, Ан-ко, видели ли твои люди что-то чуждое в море? Или, быть может оттуда приходило что-то опасное и незнакомое?

Ан-ко обменялась несколькими быстрыми фразами с Ведуном, затем покачала головой.

— Никто из нас не видел ничего подобного и не слышал об этом.

— А есть ли среди ваших божеств то, что живёт в море? Не случалось ли чего-то необъяснимого с его служителями или его идолами?

— Мы не славим морских владык, гостья. — Ведун отрывисто бросил несколько слов и почти бегом покинул шатёр вождя. Ан-ко вдруг взглянула прямо в глаза Сэйке и медленно, выделяя каждое слово, сказала. — Но мы и не настолько глупы, чтобы пренебрегать дурными и опасными вестями. Твои руки, отделённые от тела, свидетельствуют о том, что, кто бы ни отправил тебя на этот путь, он могуч и славен. Значит, ты сможешь справиться с тем морским страхом, которого ищешь, и он, изничтожив змеелицев, не обрушится на наши головы. Но степь — не морское чудовище, твоих сил может оказаться недостаточно, чтобы победить её. И потому моё племя пойдёт с вами, и проводит вас до тех земель, которые считают своими заносчивые дайрине. Мы выступим завтра на рассвете, сейчас же — будьте гостями под крышей моей у моего очага.

Лошади поразили Сэйке сильнее, чем горделивый Аталум-Эратум, чем растущие посреди моря исполинские деревья. Во всём похожие на величественных лосей Засвейтья — хотя и лишённые рогов и вместе с ними необузданной мощи — они дозволяли людям садиться к себе на спины, влекли за собой редкие телеги и важно принимали с руки мелкие жёлтые плоды, называемые конской ягодой.

По слову Ан-ко для гостей освободили одну из телег: устлали её лошадиными шкурами, соорудили навес из ткани, похожей на ту, что шла на набедренные повязки морякам кемум. Когда же Сейке спросила, не разумнее ли было дать ей и Энгам-Хаа тех же лошадей, которых теперь запрягут в телегу, кочевники ответили, что человек, никогда в жизни не державший поводьев в руке, свалится с лошадиной спины ещё до полуденного отдыха. Тогда Знающая, не споря более, заняла своё место в телеге, но всё время путешествия спешила к лошадям каждый вечер, когда кочевники принимались ставить шатры и распрягать лошадей.

Степи у границы земель Дал Арайде

На двадцатый день месяца, именуемого ашрумами астасом, Сэйке и Энгам-Хаа, сопровождаемые племенем степных кочевников, достигли безымянного залива, глубоко вонзившегося в сушу. До того Ан-ко предупреждала путников, что её народ всегда останавливается у этого залива на один день и одну ночь, чтобы набрать целебных морских растений, в изобилии растущих между землёй и водой, и Сэйке с радостью ждала возможности отдохнуть.

К полудню кочевники разбили шатры и накормили и напоили уставших лошадей, и все, от мала до велика, отправились собирать морские растения. Сэйке, влекомая любопытством, пошла вместе с ними — что если удастся вернуться домой и принести с собой доселе неведомые целебные травы? Ан-ко шла рядом с гостьей и подробно рассказывала о каждой новой буро-зелёной спирали, которую ловко срывала с прибрежных валунов. Это и спасло ей жизнь, когда прозрачная вода вдруг превратилась в вязкую мутную жижу, втягивающую в себя каждого, к кому прикоснулась, — почувствовав неладное, Сэйке оттолкнула Указующую на сухую землю и сама отпрыгнула следом.

Такой спокойный ещё несколько ударов сердца назад, берег представлял собой ужасающее зрелище: лишь немногие кочевники успели выскочить на землю, большинство же остались в плену ожившей безумной стихии и могли только кричать, тщетно пытаясь освободиться. Жижа же медленно и неотвратимо уходила от земли, утягивая за собой пленённых детей, взрослых и стариков. Их соплеменники хватались за протянутые руки, надеясь вытянуть хоть кого-нибудь, но тщетно — взбесившееся море было много сильнее любого из людей.

Сэйке точно знала: это он. Тот самый вновь пробудившийся чудовищный бог Атхуш, что изменил рыбака в Аталум-Эратуме, погубил носильщика и мулов и почти погубил её, Энтали-Беддиктум и Эу-Бедикки. Вспомнив гласа, его голубую бороду и широкие браслеты на запястьях, Знающая вдруг вскинула руки к небу и закричала, не разбирая родную речь и слова ашрумов:

— Эу-Каса, сын Эу, повелитель моря разделяющего, услышь моё слово, успокой море, не губи этот народ!

И чудо свершилось: море вдруг всколыхнулось, и тягучая тёмная жижа снова стала прозрачной водой. Сэйке же бессильно опустилась на песок, чувствуя себя так, словно своими руками вытащила из болота каждого из кочевников.

Лланохлен

Продолжать путь пришлось вдвоём: нескольких кочевников море всё же утащило за собой, на ногах у иных остались страшные следы, словно какое-то чудовище стегало их плетью с костяными крючками. Избежавшие смерти и ранений отошли подальше от моря и принялись готовиться к погребению павших, Ведун и Ан-ко пытались облегчить страдания тех, на ком муть оставила свои метки, Сэйке и Энгам-Хаа же мчались на запад, к высокому городу дайрине.

Понимая, что время не терпит, Ан-ко отдала им лучших коней и заполнила припасами и водой войлочные седельные сумки. И дала пригоршню сухих корешков, в мгновение ока освежающих, придающих сил и заставляющих забыть о боли днём, но в ночь лишающих разума и внимания, отдающих людей во власть странных сновидений.

На второй день пути степи сменились редкими и светлыми лесами, и Знающая вдруг поняла, что солнце больше не палит столь яростно, и можно не пережидать самые жаркие часы под наспех наброшенным полотном. Но даже поспешая что было сил, Сэйке и Энгам-Хаа увидели первое поселение дайрине лишь на восьмой день пути.

Деревня оказалась большой и хорошо защищенной: высокий земляной вал, утыканный толстыми заточенными сверху кольями; одни неширокие ворота, над которыми возвышалась сторожевая башенка. Сверху доносились гортанные голоса — стражники не дремали и не коротали время с вином или пивом. Не сговариваясь, путники пустили лошадей в обход деревни: надеяться, что кто-то из местных знает наречие фладов, не приходилось.

В левой части вала обнаружился большой пролом: несколько куч тёмной земли возвышались у его краёв, сбоку были раскиданы изрубленные колья. Сэйке не удержалась и, пустив коня шагом, заглянула в дыру.

Увидеть удалось немногое. Три больших круглых дома с остроконечными крышами — назвать их хижинами Знающая не смогла, так велики они были, — уходили в землю почерневшими от времени деревянными стенами. Между собой они соединялись короткими такими же приземистыми переходами, крытыми, как и всё остальное, тщательно увязанными между собой снопами соломы. Возле ближнего к путникам дома паслись шестеро низкорослых и приземистых коров, за которыми вполглаза присматривал рыжий юнец в рубахе до колен, подпоясанной тонким цветным поясом. Завидев всадников, юнец выронил из рук короткую свирель и замер с полуоткрытым ртом — то ли хотел позвать на помощь, то ли обратиться к незваным гостям.

Мимо трёх последующих селений Сэйке и Энгам-Хаа также проехали, не останавливаясь и не вступая в разговоры: еды у них было вдосталь, рек в здешних землях хватало. Спросить же у дайрине дорогу к Лланохлену было по-прежнему невозможно — по словам Энгам-Хаа флады крайне редко забредают в подобные селения на отшибе, а если и забредают, так жители деревни стремятся оповестить об оказанной чести всю округу. Так и мчались вперёд путники, ведомые лишь памятью купца, да верой Знающей в то, что Алви не даст ей сбиться с пути, как бы далеко от родных лесов она ни забралась.

Лланохлен, высокий город гласов и фладов Дал Айре, был во всём похож на холмы, составляющие — вместе с реками — главное богатство этих земель. Начинался он с высокого кургана со срезанной верхушкой, увенчанного кругом из обтёсанных камней. Поодаль, возле того места, где с морем встречалась спокойная и полноводная река, высились одиннадцать домов, каждый из которых был не мнее чем в два раза выше жилищ, виденных Сэйке и Энгам-Хаа. За ними теснились домики поменьше — их Знающая пересчитывать не стала, лишь подумала о том, что Лланохлен не намного меньше города ашрумов. Ещё дальше, у самого залива, стояли сколоченные из дерева постройки, очень похожие на такие же в Аталум-Эратуме. У берега не было ни одного корабля, но Сэйке и без того поняла, что это причал и временные склады.

Войти в город путники решили после рассвета следующего дня. Когда стали отчётливо видны почётные стражи Лланохлена, одетые в красно-жёлто-зелёные рубахи, плащи и меховые штаны, Энгам-Хаа придержал свою лошадь и обратился к Сэйке.

— В Лланохлене круглый год живут мудрейшие из дайрине, поэты, способные словом заклясть несчастье и удачу, и гласы, деяния которых загадочны и непонятны чужакам. С кем из них ты желаешь поговорить, Знающая? Чтобы я знал, о чём просить стражей ворот, когда мы увидим их. Или ты желаешь говорить со стражами сама?

— Говори ты. Спроси сначала стражей, не происходило ли чего-то странного или необычного в последние месяцы. Быть может, среди них уже есть тот, кто знает больше других.

Наконец путники приблизились к Лланохлену. Пока Энгам-Хаа расспрашивал рыжеволосых и бронзовокожих стражников, похожих друг на друга словно горошины, Сэйке, обратив взор вглубь себя, пыталась уловить следы Атхуша.

— Идём, Знающая. — Голос торговца вырвал её из сосредоточения, в котором Сэйке пыталась угадать, связано ли слабое, едва уловимое ощущение смерти, тянущееся от воды, с Атхушем, или в заливе недавно кто-то погиб по иным причинам. — Стражи не знают ответа на наш вопрос, но они дозволяют нам войти и поговорить с верховным фладом, поэтом. Если кто-то и знает ответы на твои вопросы, то только он.

Лошадей пришлось оставить за воротами, надёжно стреножив и повесив на шею практически опустевшие торбы с овсом. Самый молодой дайрине поспешил вперёд, показывая дорогу, — скорее почёта ради, чем всерьёз опасаясь, что гости заплутают в Лланохлене.

Верховный флад оказался умудрённым сединами, но ещё крепким мужчиной, отцом шести дочерей и мужем трёх жён. Ему и его домочадцам был отведён самый близкий к реке большой дом, и всё время, пока Сэйке и Энгам-Хаа беседовали с достопочтенным Леном Одаху, девять женщин ткали какие-то плотные разноцветные полотнища, пряли нити из шерсти местных мелких овец и пекли маленькие белые хлеба.

К величайшему удивлению Сэйке Лен Одаху заявил сразу и непоколебимо: Луд Ульмах, как здесь называли Касанихшу, не забирал за последние месяцы жизней больше, чем обычно. Да, в иные дни — чаще на растущую луну — здешние Знающие чувствуют, как из моря поднимается смертная тень. Но ни единого раза она не взошла на берег и не погубила ни одного дайрине.

И лишь спустя несколько часов, когда сытые и напоенные гости, отведавшие и хлеба, и мёда, и мяса, уже практически покинули его дом, верховный флад изо всех сил ударил себя по лбу, чрезвычайно смутив и домочадцев, и гостей.

— Послушай, чужестранка. Южнее Лланохлена есть Луд-а-Байан, могила Луда, именем которого мы зовём море. В обычные дни Луд пребывает в мире Туатад и не отвечает на слова дайрине, но ты несёшь на себе печать другого божества, и дело твоё особое. Я попрошу стражей, чтобы они проводили тебя к Луд-а-Байан, быть может, Луду ведомо то, что скрыто от нас.

—Прими мою благодарность, флад. Когда смогу я отправиться к указанному тобой месту?

— Лишь завтра на рассвете — мы не тревожим богов в те часы, когда солнце уже готовится скрыться за чужими землями. Твой спутник подождёт тебя в городе. Пока же я предлагаю вам защиту и гостеприимство, и каждую из трёх священных нитей.

Сэйке благодарно приложила пальцы ко лбу.

Этой ночью ей не спалось: дом флада был устроен словно колесо, в центре которого помещались большой стол, очаг, прялки и прочая домашняя утварь, а между спицами — спали хозяин дома и его домочадцы, и размеренное дыхание одиннадцати человек было подобно шуму прилива на берегу у Жемчужного города.

Знающая хотела бы выйти из дома, вдохнуть свежий ночной воздух и мысленно обратиться к Предвечным, но побоялась оскорбить гостеприимство Фед Онаху и осталась ворочаться на своей шерстяной подстилке. Только под утро она заснула и видела во сне смеющегося Алви на руках у беспримерно гордого тарпыга.

Луд-а-Байн Сэйке нашла и узнала бы даже окажись она одна среди этих древних холмов — такой силой тянуло от самого приземистого и невзрачного из них. Жестом остановив провожатого, Знающая бестрепетно зашагала вперёд: к тёмному провалу расщелины, неизвестно как образовавшейся на земляном теле холма, и вытекающему из него извилистому ручейку. Пройти, не замочив ноги, не вышло — последние несколько шагов перед переходом, а ничем иным этот холм являться просто не мог, пришлось ступать по щиколотку в воде, с каждым сделанным шагом начинающей журчать всё громче и громче. У расщелины Сэйке вдруг оглянулась, сама не зная, зачем, и, хоть вокруг не было ни тумана, ни деревьев или кустарника, не увидела позади себя дайрине-проводника. Надеясь, что причиной тому исключительно то, что силы перехода уже тянут её в мир Туатад, Знающая почтительно вошла в Луд-а-Байан.

Могила действительно оказалась могилой: здесь был массивный саркофаг из странного мерцающего камня, на крышке которого неизвестный мастер грубо вырезал фигуру безликого мужчины, одетого так же, как и все встреченные Сэйке жители Дал Арайде. В другом углу, прямо из исчерченного неизвестными письменами серого камня, выбивалась струйка воды, во внешнем мире превращающаяся в ручей. Светильников, факелов и прочих предметов, способных давать свет, здесь не было —неяркое зеленоватое свечение шло от самих стены пещеры.

— Вот ты и пришла.

Луд соткался возле саркофага, на краткий миг погрузив во тьму всю пещеру. Его волосы глаза и кожа оставались прозрачными, одежда же — рубаха, штаны и кожаные сапоги — была зеленоватой, как и свет, из которого явилось божество. Сэйке невольно отступила на шаг, не зная, как правильно выразить почтение чужому богу, но Луд лишь усмехнулся.

— Не робей, посланница Алви. Я знаю, что у тебя за вопрос, знаю ответ на него, знаю и лекарство, что спасёт Жемчужный город и Змеиный остров. Но — из жалости — я спрошу у тебя, женщина из Засвейтья, действительно ли ты хочешь узнать, что произошло с морем, называемым моей могилой? Или сделаешь мудрый выбор и удовольствуешься знанием о том, как всё исправить?

Глядя на прозрачное лицо, Сэйке знала: следует поступить мудро, получить знание о лекарстве, и вернуться в мир живых и простых людей, к безымянному дайрине, Энгам-Хаа и Лену Одаху. Но любопытство оказалось сильнее неё.

— Я прошу тебя рассказать всю историю, о Луд.

Бог рассмеялся, и Знающая замерла от страха: не сочтёт ли божество её любопытство достойной причиной для кары? Но Луд лишь опёрся о саркофаг, на краткий миг перестав светиться, и размеренно заговорил.

— Ты, верно, думаешь, что все: ашрумы, кеметы, уташи, кочевники тайко, вы — засвейтцы, и множество других народов, чьи имена неведомы тебе, были созданы множеством разных богов? Знай же, что это ошибка. Вы создали себя сами, под гнётом врагов, голода и холода научившись любить, сопереживать и ненавидеть чуть сильнее, чем это умели ваши предки, маленькие пушистые звери, доныне живущие неподалёку от Чёрной земли, и крупные ящерицы, жившие на тогда ещё скалистом Таруке. А ещё вы научились верить: сначала во что-то неоформленное, иногда дающее блага, а иногда карающее случайной встречей с непобедимым хищником. Чем сложнее становились вы и ваше устройство, тем сложнее становились и мы, боги, слышащие и чувствующие воплощения вашей веры. Видишь, Сэйке? Это не мы создали вас, это вы создали нас. — Луд усмехнулся и продолжил говорить, не оставив Знающей возможности задать хотя бы один из множества вопросов, теснящихся в её разуме. — Всё было неплохо до тех пор, пока три разных народа не начали обожествлять одно и то же море — Касанихшу, Луд Ульмах или Атхуш. Да-да, Атхуш, это не чудовище, живущее в море, это само море, о чём тебе обязательно поведали бы уташи, не будь они так напуганы происходящим. Но, видишь ли, для каждого из народов море было разным. Ашрумы, живущие торговлей и рыбной ловлей, видели в нём благого бога, источник всяческих благ для своих последователей. Уташи боялись и ненавидели море, подспудно помня о том, как оно отбирало у них плодородную землю и привычный образ жизни, вынудив отказаться даже от ног. Дайрине же, не завися от моря, тем не менее и не имеют причин ненавидеть его или бояться, и потому я — божество судьбы и воды, не дающей жизнь. Видишь, Сэйке, какие мы все разные? И, если бы каждый из народов, считал море лишь вотчиной своего бога, воплощением его могущества, всё было бы по-иному, и ты до сих пор пестовала бы свою ученицу и не знала, как мучительно больно, когда тебе отрубают руки. Но, увы, все они считают, что море — это бог. Хуже того, молясь, они молятся именно ему, всей этой воде, разделяющей народы и вновь их соединяющей. Когда одновременно молится один народ — всё хорошо, существует только один бог и сила веры и молитвы уходит ему, простая и понятная. Но что делать, когда одновременно молятся Эу-Каса и Атхушу, например? Так появился четвёртый бог…

Луд прервался, давая Сэйке в полной мере осмыслить сказанное, затем заговорил вновь, и в голосе его слышалась только лишь горечь.

— Запомни, человек, нет в этом мире более ничтожного существа, чем бог, не знающий, почему ему молятся. Не имея ни имени, ни цели, ни зримого символа могущества, он проявляется непредсказуемо и бесформенно, он пытается изучить тех странных существ, которые придают смысл и цель существованию его собратьев. Потерпев поражение, он идёт напролом и пытается попросту увлечь к себе паству, не понимая, что лишь уничтожает их. Дайрине меньше страдают от его проявлений лишь потому, что сообразили однажды наделить меня отдельной личностью, верить, что я и человек, и море. Благодаря этому я не теряю силы, когда просыпается четвёртый, ущербный бог, и могу защитить свой народ. Теперь иди, Сэйке, иди и скажи гласам ашрумов, жрецам моего народа и большим змеям уташей: не надо обожествлять море. Пусть оно останется лишь царством Эу-Касы, моим и Атхуша. Втроём мы уж как-нибудь уживёмся.

Сэйке вышла из гробницы, пошатываясь, словно выпила целый ковш прощального вина ашрумов. Молодой дайрине стоял там, где она приказала ему остановиться и, кажется, не успел даже пошевелить рукой или ногой. Не двинулись ни серые тучи, тяжко нависающие над земным собратом, бело-серым Лланохленом, ни пасущиеся у дальнего холма приземистые рыжие коровы, ни виднеющиеся далеко-далеко в море рыбацкие лодки. Мир замер так же, как обычно затихает лес перед грозой, и только Сэйке предстояло решить, прольётся ли из собравшихся туч благодатный дождь, или неистовые молнии сожгут и деревья, и кустарники, и живущих среди них людей и животных.

Сэйке глубоко вздохнула и чуть ли не бегом бросилась к сопровождающему, радостно замечая, как двинулся мир вокруг неё. Она придумает хорошую историю для Лена Одаху, Энтали-Беддиктум и Эу-Бедикки; добьётся аудиенции с ящером, о котором говорил Луд. А затем найдёт кочевников и, если понадобится, будет умолять Ан-ко позволить ей странствовать вместе с ними. И никогда не вернётся домой, к родной Свеите, потому как не сможет ни продолжать славить Алви и его Предвечных Отца и Мать, ни солгать соплеменникам, ни открыть им ужасную правду.

[1] Прядь (волос) — мера длины в городах ашрумов.

Автор: Анна Урусова

Источник: https://litclubbs.ru/articles/67742-pesn-o-seike.html

Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!

Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.

Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.

Читайте также: