В трубке на несколько секунд повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь урчанием старого двигателя «Логана». Никита явно не ожидал такого ответа. Он ожидал криков, упреков, может быть, даже запоздалых рыданий. Но этот спокойный, деловой вопрос выбил его из колеи.
— Ты… ты что несешь? Какие деньги? Ты жена или кто? — наконец выдавил он. На заднем сиденье тут же послышалось возмущенное квохтанье Ларисы Викторовны.
— Что она там еще выдумала, сынок? Совсем стыд потеряла!
— Деньги, Никита, обычные, бумажные. Или на карточке. Те, которые ты у меня забирал до последней копейки, а потом выдавал по пятьсот рублей на хозяйство на неделю, — голос Гали был ровным, как у хирурга перед операцией. — Так вот, этот аттракцион невиданной щедрости закончился. Хочешь ужинать — иди в магазин, покупай продукты, готовь. Или в кафе. Благо, их в городе много. А я сейчас буду есть свой борщ. Который, кстати, сварила на свои деньги. Всего доброго.
И она нажала на отбой, не дожидаясь ответа. Тут же заблокировала его номер и номер свекрови. Затем села за стол, налила себе полную тарелку горячего, ароматного борща, щедро положила ложку сметаны и с наслаждением, которого не испытывала уже много лет, начала есть. Это был самый вкусный борщ в ее жизни. Борщ со вкусом свободы.
На следующее утро Галя проснулась с непривычным ощущением легкости. Она впервые за десять лет не прислушивалась к шагам в коридоре, не вздрагивала от звука поворачивающегося в замке ключа. Она была одна. В своей квартире.
На работе, в клинике «Эстетика», ее встретила старшая медсестра Анна Борисовна — женщина лет шестидесяти, острая на язык, но с золотым сердцем. Она одним взглядом могла поставить диагноз не только коже пациентки, но и ее жизненной ситуации.
— Галочка, ты чего такая… прозрачная? — спросила она вместо приветствия, внимательно разглядывая ее лицо. — На тебе лица нет. Этот твой оболтус опять что-то учудил?
Галя только махнула рукой, но Анна Борисовна не отставала. За чашкой утреннего кофе в ординаторской Галя, сама от себя не ожидая, выложила ей все, что случилось вчера. Анна Борисовна слушала молча, только сурово сдвинув брови.
— Ну, наконец-то! — вынесла она вердикт, когда Галя закончила. — Я уж думала, ты так и будешь эту лямку тянуть до пенсии. Молодец, что решилась. Правильно сделала, что выгнала. Эти мамсики, знаешь ли, хуже алкоголиков. Алкоголика закодировать можно, а этого от маминой юбки не отцепишь. Знаешь, почему фикус в народе «тещиным языком» называют? Потому что он, как и хорошая теща, из дома всякую нечисть энергетическую выгоняет. Тебе домой надо не фикус, а целую оранжерею!
Галя рассмеялась сквозь слезы.
— Спасибо, Анна Борисовна. Мне сейчас это очень нужно.
— Да брось ты, — отмахнулась та. — Главное, теперь не давай слабину. Он еще приползет, и не раз. Будет на жалость давить, в любви клясться, мамой больной прикрываться. Ты вот что сделай первым делом — замки смени. Сегодня же. И позвони своей двоюродной сестре, Катьке. Она у тебя девка боевая, вдвоем вам будет не так страшно.
Совет был дельным. Вечером, после работы, Галя позвонила Кате. Та примчалась через час с огромной пиццей и мастером-замочником. Пока коренастый мужчина менял личинки в замках, Катя, бойкая и веселая мать-одиночка, работавшая риелтором, устроила на кухне допрос.
— Ну, рассказывай, сестренка! Наконец-то твой вулкан проснулся! Я уж думала, он потухший.
Выслушав историю, Катя присвистнула.
— Вот это семейка Аддамс! Нет, те хотя бы друг друга любили. А эти… Никитос, конечно, превзошел сам себя. Выставить твои вещи, чтобы мамочку заселить! Это же диагноз! Галь, ты только не вздумай его прощать. Такие люди не меняются. Он не мужик, он — функция при матери.
Они сидели до поздней ночи, ели пиццу, пили чай и разговаривали. Галя впервые за долгое время чувствовала себя не одинокой. Она поняла, что у нее есть семья. Не та, что по штампу в паспорте, а настоящая.
А у Никиты и Ларисы Викторовны дела шли совсем не так радужно. Вырученные за деревенский домик деньги, которые казались в деревне целым состоянием, в городе таяли на глазах. Им пришлось снять крошечную однокомнатную квартирку на самой окраине, в старом доме с тараканами и вечно пьяными соседями. Лариса Викторовна, привыкшая к своему огороду и простору, в четырех стенах начала чахнуть и еще больше пилить сына.
— И это ты называешь жизнью, сынок? — причитала она каждый день. — В этой конуре дышать нечем! А Галька-то твоя, поди, в хоромах наших жирует! Это все она виновата! Порчу навела, змея подколодная!
Никита молча слушал, и в нем закипала глухая злость. Он злился на Галю, на мать, на весь мир. Работы в такси стало меньше, цены на бензин росли. Денег катастрофически не хватало. Он пытался звонить Гале с чужих номеров, караулил у работы.
Однажды он все-таки подловил ее у входа в клинику. Выглядел он помятым и небритым.
— Галя, нам надо поговорить! — начал он жалостливо. — Маме совсем плохо, врачи говорят, нужна операция, дорогая… Помоги, Галь! Мы же не чужие люди! Войди в положение!
Галя посмотрела на него холодным, оценивающим взглядом врача.
— Какая операция, Никита? Опять на суставы? Для новой шубы?
Он вспыхнул.
— Да при чем тут шуба! Ты бессердечная! Она же мать!
— Она твоя мать, Никита. Ты — сын. Ты и должен о ней заботиться. Продай машину, устройся на вторую работу. Ты же «мужик в доме», вот и решай проблемы. А меня, пожалуйста, больше не беспокой.
Она развернулась и ушла, оставив его стоять на тротуаре.
Месяцы шли. Процесс развода близился к завершению. Никита нанял какого-то дешевого адвоката, который пытался доказать в суде, что Галя вела аморальный образ жизни и выгнала мужа с больной матерью на улицу. Но показания соседей и коллег Гали, а также предоставленные ею чеки на оплату ипотеки и коммунальных услуг, быстро разбили эти доводы в пух и прах.
Суд постановил разделить квартиру пополам. Галя, посоветовавшись с Катей, предложила Никите выкупить его долю. Она взяла небольшой кредит в банке, добавила свои сбережения, которые теперь никто не отбирал, и стала полноправной хозяйкой своей квартиры. Никита, получив деньги, кажется, даже обрадовался. Но радость его была недолгой.
Половина суммы тут же ушла на погашение долгов, которые он успел наделать. Лариса Викторовна требовала купить ей «нормальное жилье», а не эту «клоповню». Они постоянно скандалили. Однажды, после очередной пьянки, Никита поссорился с диспетчером таксопарка и его уволили.
Это стало началом конца. Без постоянного дохода, с больной и вечно недовольной матерью на шее, он быстро скатывался на дно. Деньги от продажи доли в квартире закончились через полгода. Им пришлось съехать со съемной квартиры и проситься к дальним родственникам в деревню, в соседнюю с той, откуда Лариса Викторовна так радостно уезжала. Круг замкнулся. Ее наказанием стало то, чего она боялась больше всего — вернуться в деревню, но уже не хозяйкой, а бедной приживалкой, и жить под одной крышей со своим непутевым, озлобленным на весь мир сыном.
Галя же, наоборот, расцвела. Она с головой ушла в работу, прошла курсы повышения квалификации, освоила новые методики. Ее ценили клиентки, уважало начальство. Через год она смогла открыть свой небольшой косметологический кабинет, о котором давно мечтала.
В ее жизни появился и новый человек. Сергей, школьный учитель истории, спокойный, интеллигентный вдовец, привел к ней на консультацию свою дочь-подростка с проблемной кожей. Он был полной противоположностью Никите: внимательный, заботливый, с прекрасным чувством юмора. Он не требовал ужина и не называл ее работу «мазюканьем». Он восхищался ее профессионализмом, дарил ей не банальные розы, а редкие книги, и мог часами говорить с ней обо всем на свете. Их отношения развивались медленно, бережно, без надрыва и итальянских страстей. Это было то самое тихое счастье, о котором она и не мечтала.
Прошло два года. Однажды зимним вечером в кабинете Гали раздался звонок. Звонила Катя.
— Галь, присядь. У меня новость. Помнишь Никиту?
Сердце Гали екнуло.
— Что с ним?
— Да ничего страшного. Живой. Видела его сегодня. Он у нас в районе дворником работает. Представляешь? В оранжевой жилетке, с метлой. Постарел, осунулся… А рядом с ним мамаша его семенила, в старом пальтишке, командовала, где лучше подметать. Я чуть от смеха не умерла. Вот уж воистину, не рой другому яму…
Галя помолчала, переваривая новость. Ей не было его жаль. Не было и злорадства. Было только… ничего. Пустота. Этот человек стал для нее абсолютно чужим.
— Понятно, — сказала она. — Спасибо, что рассказала.
Тем же вечером она сидела на своей уютной, отремонтированной кухне. За столом сидели ее самые близкие люди: мама, приехавшая в гости, хохотушка Катя со своим сыном-первоклашкой, мудрая Анна Борисовна и спокойный, улыбчивый Сергей. Они пили чай с яблочным пирогом, который испекли все вместе. Маленький Вовка, сын Кати, показывал Сергею свои рисунки динозавров, а тот с серьезным видом знатока рассказывал ему, чем диплодок отличается от брахиозавра.
Галя смотрела на их счастливые лица, на уютный свет абажура, на пар, поднимающийся от чашек, и чувствовала абсолютное, полное счастье. Она прошла через ад, но смогла выбраться. Она построила свою жизнь заново, на обломках старой. И теперь ее окружала настоящая семья — люди, которые любили и ценили ее просто за то, что она есть.
Интересно, а многие ли женщины, оказавшись в такой ситуации, находят в себе силы все изменить?
От автора:
Спасибо, что провели время с моими героями.
Я читаю все комментарии и ценю каждую реакцию — и лайки, и слова.