Дверь хлопнула с такой силой, что в серванте жалобно звякнули бокалы, подаренные на свадьбу десять лет назад. Галя вздрогнула, едва не выронив чашку с остывшим чаем. Она сидела на кухне, вглядываясь в темное окно, за которым ноябрьский вечер сыпал мелким, колючим дождем. Тишина в их двухкомнатной «панельке» на окраине города была ее единственным союзником последние несколько часов.
Никита, ее муж, влетел на кухню как вихрь, сбрасывая на ходу мокрую куртку с логотипом таксопарка. От него пахло сыростью, выхлопными газами и дешевым автомобильным ароматизатором «елочка». Он даже не посмотрел в ее сторону, сразу направившись к холодильнику.
— Есть что пожрать? — пробасил он, громыхая дверцей. — Устал как собака, смены сумасшедшие.
Галя молчала, медленно отставив чашку. Она знала этот тон. Тон хозяина, который вернулся в свое имение и ждет, что все вокруг начнут суетиться.
Не найдя ничего готового, кроме кастрюли с вчерашним борщом, Никита раздраженно захлопнул холодильник и наконец повернулся к жене. Его взгляд был тяжелым, недовольным.
— Ты чего сидишь, как неживая? Я же просил… Ладно, это потом. У меня новость. Важная. Мать переезжает к нам сегодня вечером!
Слова упали в тишину кухни, как камни в стоячую воду. Галя медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни удивления, ни паники. Только холодная, бесконечная усталость.
— Что значит «переезжает»? — тихо спросила она, хотя прекрасно знала, что это значит.
— То и значит! — Никита начал заводиться, размахивая руками. — Продала она свою развалюху в деревне. Куда ей одной? Старая уже, болеет постоянно. Давление скачет, сердце прихватывает. Я сын, я должен о ней позаботиться! В общем, я уже за ней съездил, вещи в машине. Сейчас поднимем. Так что давай, Галя, не сиди. Приготовь ужин какой-нибудь праздничный, что ли. И нашу спальню подготовь к ее приезду. Постели ей чистое белье на нашей кровати. Мы пока на диване в зале перекантуемся.
Он говорил быстро, напористо, не давая ей вставить ни слова, словно боялся, что она начнет возражать. Он смотрел на нее с вызовом, уже готовый к скандалу, к слезам, к упрекам. Но Галя молчала. Она смотрела на него так, будто видела впервые. На его обрюзгшее за последние годы лицо, на сеточку красных сосудов на щеках, на вечно недовольное выражение губ. И в этот момент она поняла, что больше ничего не чувствует. Ни любви, ни обиды, ни даже злости. Только пустоту.
— Галя, ты меня слышишь? — рявкнул Никита, теряя терпение. — Чего молчишь? Иди делай, что я сказал! Мама с минуты на минуту поднимется.
Она медленно встала из-за стола. Расправила плечи, отчего ее фигура, обычно чуть сутулая от усталости, вдруг стала гордой и прямой. Она посмотрела мужу прямо в глаза.
— Нет, Никита, — произнесла она ровным, спокойным голосом, в котором не было ни капли прежней робости. — Я ничего этого делать не буду.
Он опешил. На секунду ему показалось, что он ослышался.
— В смысле? Ты что, с ума сошла? Это моя мать!
— Да, это твоя мать. Но это и моя квартира. Вернее, наша. И я не согласна, чтобы она здесь жила.
— Ах, ты не согласна?! — взревел он, побагровев. — А кто тебя спрашивать будет? Я так решил! Я — мужик в доме!
— Ты ошибаешься, Никита, — все так же спокойно ответила Галя, и в ее голосе прорезались стальные нотки. — Ты здесь больше не мужик в доме. Ты здесь вообще скоро никем не будешь. Я подала на развод. Сегодня утром.
Никита замер, открыв рот. Он смотрел на нее, и его лицо медленно вытягивалось. Он моргнул раз, другой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение.
— Что? — прошептал он. — Какой… какой развод? Ты… ты шутишь?
— Я когда-нибудь шутила на такие темы? — Галя горько усмехнулась. — Заявление уже в суде. Через месяц нас вызовут. Так что твоя мама очень не вовремя решила переехать. Ей придется искать другое место для жизни. Как, впрочем, и тебе.
Эта новость, казалось, оглушила его сильнее, чем если бы она ударила его сковородкой. Он смотрел на нее, и в его глазах плескались недоумение, злость и что-то похожее на страх. Он привык, что Галя — тихая, покладистая, всегда готовая угодить и ему, и его матери. Она терпела все: его пьяные выходки с друзьями, вечную нехватку денег, которые он спускал неизвестно куда, постоянные придирки и унижения со стороны свекрови. Она работала врачом-косметологом в престижной клинике, зарабатывая порой больше него, но все деньги отдавала ему, в «семейный бюджет», из которого потом с трудом выпрашивала себе на колготки. А он, простой таксист, считал ее работу «мазюканьем кремами» и не упускал случая этим попрекнуть.
Последней каплей стало не что-то грандиозное. Нет. Последней каплей стала мелочь, одна из тысяч. Две недели назад у них была десятая годовщина свадьбы. Галя, наивная душа, все еще надеялась на чудо. Она взяла выходной, с утра приготовила его любимый салат «Оливье» и запекла утку с яблоками. Купила дорогое вино. Надела новое платье, которое прятала от него несколько месяцев. Сделала прическу, макияж. Ждала.
Он приехал за полночь, пьяный и злой. Наорал, что она «жжет электричество», и, не раздеваясь, завалился спать на диван. А утром, увидев накрытый стол, лишь хмыкнул: «О, пирушка. По какому поводу?». Он забыл. Просто забыл про их дату.
А через день позвонила его мама, Лариса Викторовна, и плачущим голосом сообщила, что ей срочно нужны деньги на «неотложную операцию на суставах». Никита, не раздумывая, снял все их скромные сбережения, которые Галя откладывала на отпуск у моря, и отправил матери. А еще через неделю Галя случайно услышала телефонный разговор свекрови с подругой, где та весело щебетала, что купила себе новую норковую шубу и теперь сможет «щеголять перед соседками».
В тот момент внутри Гали что-то оборвалось. Словно лопнула последняя, самая тонкая струна, на которой еще держалось ее терпение. Она поняла, что больше не может. Не хочет. Что эта жизнь, полная лжи, унижений и пренебрежения, ее убивает. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела измученную тридцатипятилетнюю женщину с потухшими глазами и морщинками в уголках губ, хотя своим клиенткам она дарила молодость и красоту. И она решила, что с нее хватит.
Она молча собрала все документы, сходила к юристу, написала заявление. И все это время Никита ничего не замечал. Он жил в своей реальности, где жена — это удобная функция, бесплатная домработница, кухарка и сиделка для его мамы.
— Развод… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты не посмеешь. Я тебе не дам развода!
— Это решает суд, а не ты, — отрезала Галя. — Квартира куплена в браке, делится пополам. Можешь выкупать мою долю. Если, конечно, у тебя найдутся на это деньги.
— Ах ты… — он шагнул к ней, замахнувшись. Галя не отступила, только вскинула подбородок.
— Ударь. Давай. Это только ускорит процесс и добавит в дело статью о домашнем насилии. Тебе это нужно?
Никита замер. Он не ожидал такого отпора. Он привык, что она плачет, умоляет, извиняется, даже когда не виновата. А эта новая, холодная и решительная Галя его пугала. Он опустил руку.
В этот момент в дверь позвонили. Долго, настойчиво, будто палец прилип к кнопке.
— Это мама, — растерянно пробормотал Никита, глядя то на Галю, то на дверь. — Что… что мне ей сказать?
— Правду, — пожала плечами Галя. — Скажи, что твой гениальный план провалился. Скажи, что ее любимый сын скоро станет бездомным.
Она развернулась и пошла в спальню, демонстративно закрыв за собой дверь на шпингалет. Она слышала, как Никита поплелся в прихожую, как щелкнул замок, как в квартиру ворвался визгливый, недовольный голос Ларисы Викторовны.
— Никиточка, сыночек, ну что ж ты так долго? Я там замерзла вся! Ой, а что это у вас так темно, неуютно? А где Галочка? Неужели не рада меня видеть? Даже не вышла встретить свою вторую маму!
Галя села на кровать. На ту самую кровать, которую Никита уже мысленно отдал своей матери. Она обхватила себя руками. Тело била мелкая дрожь, но это была не дрожь страха. Это была дрожь освобождения. Она слышала приглушенные голоса из коридора. Никита что-то мямлил, Лариса Викторовна возмущалась все громче и громче.
— Как это «поговорить надо»? О чем поговорить? Я приехала жить, сын! Ты сам меня позвал! Вещи где мои ставить? Ой, а это что за чемоданы? Никита, ты куда-то собрался?
Галя прислушалась. Чемоданы? Какие чемоданы? Она подошла к шкафу и распахнула дверцы. Ее половина была пуста. Ее вещи — платья, блузки, косметика, книги — все было свалено в два старых чемодана, которые стояли посреди коридора. Он все решил за нее. Он просто выставил ее вещи, чтобы освободить место для своей матери.
Кровь бросилась ей в лицо. Она рывком открыла дверь спальни и вышла в коридор.
Лариса Викторовна стояла посреди прихожей, маленькая, полная женщина в старомодном пальто и пуховом платке. Рядом с ней громоздились картонные коробки, перевязанные бечевкой, и несколько клетчатых сумок «челнока». Увидев Галю, она скривила губы в презрительной усмешке.
— А вот и она, наша королевишна! Явилась, не запылилась! Ты почему мужа голодным держишь, ирода кусок? Почему свекровь не встречаешь? Совсем от рук отбилась!
— Лариса Викторовна, — ледяным тоном произнесла Галя, игнорируя ее выпад. — Забирайте свои вещи и уезжайте. Вы здесь жить не будете.
— Что-о-о?! — взвизгнула свекровь так, что у Гали заложило уши. — Да как ты смеешь, соплячка! Я — мать твоего мужа! Я в этом доме хозяйка!
— В этом доме две хозяйки. И вторая — я. И я против вашего присутствия, — Галя указала на чемоданы. — А это что такое?
Никита, который до этого прятался за спиной матери, виновато потупился.
— Ну, Галь… я думал… ты пока к маме своей съедешь… поживешь… пока все утрясется…
— Утрясется?! — Галя рассмеялась. Страшным, нервным смехом. — Ах ты, значит, как решил, Никита? Просто выкинуть меня из моей же квартиры, как ненужную вещь, а на мое место поселить свою мамочку? Гениально!
— Да что ты себе позволяешь! — снова встряла Лариса Викторовна, подбоченившись. — Он — мужчина, он решает! А твое место — молчать и слушаться! Я своего сына не для того растила, чтобы какая-то вертихвостка им командовала!
— А я не для того училась шесть лет в медицинском, потом еще в ординатуре, не для того работаю с утра до ночи, чтобы какой-то таксист, который двух слов связать не может без мата, и его хамоватая мамаша решали, где мне жить! — Галя перешла на крик. Все годы унижений, все проглоченные обиды вырывались наружу. — Это и моя квартира! Я за нее ипотеку платила, пока ты, Никита, «таксовал» в пивнушке с друзьями! Я ремонт здесь делала, каждую обоину своими руками клеила! А вы… вы решили меня просто вышвырнуть?
Она подошла к своим чемоданам, открыла один и вытащила первое, что попалось под руку — красивое шелковое платье.
— Вот! Видишь это? Я купила его на свои деньги! А это? — она достала баночку дорогого крема. — Тоже! А ты, Никита, что ты купил в этот дом за последний год? Кроме пива и вонючей «елочки» в свою колымагу?
— Галя, прекрати! — взмолился он. — Неудобно же перед мамой…
— А мне неудобно! — кричала она, и слезы градом катились по ее щекам. — Мне неудобно жить с человеком, который меня ни во что не ставит! Который врет мне в глаза! Который готов выгнать меня на улицу ради прихоти своей матери!
Лариса Викторовна, видя, что ситуация выходит из-под контроля, сменила тактику. Она схватилась за сердце и начала тяжело оседать на пол.
— Ой, плохо мне… Сердце… Никиточка, сынок, она меня в гроб вгонит… Вызови скорую…
Никита тут же бросился к ней, подхватывая ее под руки.
— Мама, мамочка, что с тобой? Галя, ты же врач, сделай что-нибудь!
Но Галя стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Она видела этот спектакль десятки раз.
— Не буду я ничего делать. У нее обычная гипертония на нервной почве. И еще — прекрасная актерская игра. Премию «Оскар» можно давать. Пусть выпьет свой «Корвалол» и едет домой, давление сразу нормализуется.
— Ты… ты не человек! Ты — чудовище! — прошипел Никита, усаживая мать на одну из коробок.
— Нет, Никита. Я — человек, который наконец-то вспомнил о собственном достоинстве, — Галя вытерла слезы тыльной стороной ладони. Ее голос снова стал ровным и твердым. — А теперь слушайте меня оба. У вас есть ровно полчаса, чтобы убрать из МОЕЙ квартиры ваши вещи и вас самих. Если через тридцать минут вы не уедете, я вызову полицию. И заявлю не только о попытке незаконного вселения, но и о краже.
Она кивнула на свои чемоданы.
— Мои вещи были собраны без моего ведома и согласия. Это квалифицируется как кража. Участковый будет очень рад составить протокол.
Лариса Викторовна, услышав слово «полиция», мгновенно перестала стонать. Ее глаза хищно блеснули.
— Ты нас полицией пугаешь? Да я сама на тебя напишу! Что ты меня, старую больную женщину, избила! Синяк себе поставлю, скажу — это она!
— Ставьте, — невозмутимо ответила Галя. — У меня вся клиника подтвердит, что я с восьми утра до восьми вечера была на работе и делала процедуры. А у вас, боюсь, свидетелей не найдется. Кроме вашего сына, который является заинтересованным лицом.
Наступила тишина. Никита и его мать смотрели на Галю, как на инопланетянку. Они не узнавали ее. Куда делась та тихая, забитая девочка, которой можно было помыкать как угодно? Перед ними стояла уверенная в себе женщина, которая знала свои права и была готова за них бороться.
Первым сдался Никита. Он понял, что проиграл. По крайней мере, этот раунд.
— Ладно, Галь… не кипятись… Поедем мы… — пробормотал он, поднимая одну из коробок. — Мам, пойдем.
— Никуда я не пойду! — взвилась Лариса Викторовна. — Это и мой дом! Мой сын здесь живет!
— Мама, пошли, я сказал! — рявкнул на нее Никита, впервые за много лет повысив голос. — Потом разберемся.
Он практически силой вытолкал ее за дверь, а затем начал спешно выносить коробки и сумки на лестничную площадку. Галя стояла в дверях спальни, молча наблюдая за этим унизительным исходом. Когда последняя коробка исчезла из прихожей, Никита остановился на пороге.
Он посмотрел на Галю долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались злость, обида и какая-то запоздалая растерянность. Он словно только сейчас начал осознавать масштаб катастрофы.
— Ты еще пожалеешь об этом, Галя, — сказал он глухо. — Очень сильно пожалеешь.
— Я жалею только об одном, Никита, — тихо ответила она. — О том, что не сделала этого десять лет назад. Прощай.
Она закрыла перед его носом дверь и повернула ключ в замке. Потом еще раз. И еще — на шпингалет.
С той стороны донеслись возмущенные вопли Ларисы Викторовны и глухие удары кулаком по двери. Но Галя их уже не слушала. Она медленно сползла по стене на пол. Сил больше не было. Она сидела в пустом коридоре, среди разбросанных вещей из своего чемодана, и плакала. Но это были уже не слезы обиды и бессилия. Это были слезы облегчения.
Она знала, что это только начало. Что впереди ее ждут суды, раздел имущества, новые скандалы и манипуляции. Никита и его мать так просто не отступятся. Но сейчас, в этот самый момент, она впервые за долгие годы почувствовала себя свободной. И сильной. Она знала, что справится.
Некоторое время спустя, когда шум на лестничной клетке затих, Галя встала, привела в порядок разбросанные вещи и прошла на кухню. Она была голодна. В холодильнике стоял вчерашний борщ, который Никита так презрительно отверг. Галя поставила кастрюлю на плиту.
Внезапно в ее кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Муж». Галя усмехнулась и сбросила вызов. Он позвонил снова. И снова. На пятый раз она взяла трубку, но ничего не сказала.
— Галя! — раздался в трубке раздраженный голос Никиты. Он явно сидел в машине, на фоне был слышен шум двигателя. — Мы с мамой в машине сидим. Есть хотим. Ты там ужин-то приготовила, как я просил?
Галя на мгновение замерла, держа телефон у уха. А потом ее прорвало на смех. Тихий, сначала неуверенный, а потом все более и более громкий, истеричный смех. Она смеялась над абсурдностью всей ситуации. Над его непробиваемой наглостью. Над своей прошлой жизнью.
Отсмеявшись, она сделала глубокий вдох и произнесла в трубку фразу, которая вертелась у нее на языке весь вечер. Фразу, которая знаменовала собой начало ее новой, совершенно другой жизни.
— Ужин? А деньги на продукты ты дал? Нет? Тогда с чего ты решил, что он будет…