Глава 4.
Тишина в покоях Сарухан-бея стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Осман смотрел на своего могучего и хитрого «брата», и в его голове с бешеной скоростью проносились мысли.
Он видел ловушку. Он видел ее так ясно, словно она была нарисована на карте. Согласиться – означало проявить слабость, отдать в заложники своих самых верных воинов и признать Сарухана равным себе в праве распоряжаться его армией.
Отказаться – означало разорвать хрупкий союз, объявить Сарухана врагом и, возможно, начать войну между тюрками, о которой так мечтали в Константинополе. Оба пути вели в пропасть.
Он думал о совете Малхун – «покажи им силу». Думал о совете Бала – «говори с ними, как с братьями». И он понял, что сейчас нужен третий путь.
Путь, который этот гордый лев, Сарухан, просто не мог предвидеть. Он медленно, очень медленно, улыбнулся.
– Это щедрое предложение, Сарухан-бей, – сказал он, и его голос был спокоен, словно они обсуждали цену на коней, а не судьбу государства.
– Я ценю твое желание скрепить наше братство делом, а не словами. Твоя забота о защите границ союза доказывает твою мудрость.
Сарухан-бей самодовольно усмехнулся, видя, что Осман, как ему казалось, уже готов уступить.
– Но есть одна проблема, – продолжил Осман.
– Мои воины не разменная монета и не заложники. Они – свободные воины, которые оставили свою прошлую жизнь и присягнули на верность лично мне. Они – символ моего нового государства.
Государства, где верность измеряется не кровью, а службой. Я не могу отдать их, как стадо овец, даже самому почетному из моих братьев. Это было бы бесчестно по отношению к ним. А я строю государство на чести.
Улыбка сошла с лица Сарухана.
– Так это отказ?! – прорычал он.
– Это – другое предложение, – так же спокойно ответил Осман.
– Ты прав. Доверие нужно доказывать делом. Поэтому я сделаю тебе дар, который докажет мое доверие так, как не докажут и тысячи воинов. Я оставлю тебе не двести пятьдесят наемников. Я оставлю тебе своего брата.
Осман сделал шаг вперед, и его глаза горели несокрушимой уверенностью.
– Я оставлю тебе своего лучшего полководца. Свою правую руку. Тургут-бей, – произнес он имя, и у Сарухана от удивления отвисла челюсть.
– Тургут-бей и десять его лучших альпов останутся в твоем городе на один месяц. Он поможет тебе обучить твоих командиров нашей новой тактике боя. Он покажет твоим воинам, как мы сокрушили катафрактов при Бафее. Он разделит с тобой хлеб и соль. Я доверяю тебе не свой меч, Сарухан. Я доверяю тебе свое сердце.
Сарухан-бей смотрел на Османа, и его мозг отказывался понимать происходящее. Это был ход, который ломал все правила. Все законы степной политики, основанной на силе, хитрости и недоверии.
Отдать в заложники своего главного полководца, носителя всех военных тайн? Это было либо верхом безумия, либо верхом гениальности.
Он пытался найти в глазах Османа подвох, хитрость, ложь. Но видел лишь абсолютную, обезоруживающую искренность.
Осман не играл с ним. Он действительно ставил на кон самое дорогое, что у него было, кроме семьи. Он делал ставку на честь самого Сарухана. Он обращался не к правителю, а к воину.
Сарухан вдруг почувствовал себя старым, уставшим интриганом. Вся его хитрая ловушка, которой он так гордился, рассыпалась в прах перед этим простым, но невероятно смелым поступком.
Он хотел унизить Османа, заставить его прогнуться. А Осман, вместо того чтобы защищаться, просто обнажил перед ним свою грудь и сказал: «Вот мое сердце. Если ты предатель – бей. Если ты брат – сохрани». И Сарухан понял, что ударить он не сможет.
Он молчал несколько минут. А потом… он рассмеялся. Громким, гулким, искренним смехом.
– Клянусь предками, Осман-бей! Ты – либо самый великий безумец, либо самый мудрый правитель, которого я когда-либо встречал! – прогремел он, и в его голосе уже не было враждебности, лишь изумленное уважение.
– Ты победил.
– Я не могу принять твоего брата в заложники, – продолжил он, и теперь он говорил как равный.
– Это было бы позором для моего дома. Я принимаю твою дружбу. И я пришлю тебе твою десятину. Не из страха. А из уважения.
Он подошел к Осману и положил свою тяжелую руку ему на плечо.
– Но я тоже хочу сделать жест. Тургут-бей останется. Но не как заложник, а как мой самый почетный гость. И вместе с ним в твой лагерь, в Бурсу, отправится мой старший сын, Сулейман, и сотня моих лучших воинов. Чтобы они учились у тебя. Чтобы наша кровь смешалась. Чтобы наш союз был не на пергаменте, а в сердцах наших детей.
Когда Осман и Сарухан вышли из покоев вместе, смеясь, как старые друзья, их беи, ожидавшие в зале, замерли в изумлении. Они готовились к войне, а увидели рождение настоящего братства.
Но триумф Османа был недолгим.
В тот самый миг, когда два правителя уже готовы были поднять общую чашу за новый союз, в зал ворвался запыхавшийся гонец.
Это был один из людей Аксунгара, оставленных в Бурсе. Его лицо было бледным от ужаса.
– Мой Бей! – выдохнул он, падая на одно колено. – Беда!
– Говори! – приказал Осман, и его сердце сжалось от дурного предчувствия.
– Византийский шпион, Василий… он не только плел сеть среди воинов. Мы перехватили его гонца. Он установил контакт с кем-то… внутри твоего дворца.
– С кем?! – спросил Осман, и его голос стал ледяным.
Гонец поднял на него испуганные глаза.
– С кем-то из твоей семьи, мой Бей. В письме было сказано: «Передай госпоже, что ее предложение о помощи принято. Золото будет доставлено. Ждем ее знака, когда Осман-бей будет наиболее уязвим».
Осман побледнел. Он только что обезопасил себя от внешних врагов, превратив соперника в друга. Но в этот же миг он понял, что самый страшный удар ему готовят в спину. В его собственном доме. В его собственной семье.
Невероятный риск Османа обернулся величайшей победой, превратив гордого соперника в верного союзника! Но пока он строил мосты вовне, враг прорыл подкоп в самое сердце его дома.
Кто же эта таинственная «госпожа»? Кто из семьи Османа, из его ближайшего окружения, мог пойти на такое страшное предательство?