Глава 3.
Колонна двигалась по землям Сарухана, и это был марш, не похожий ни на один другой. Впереди, на своем вороном коне, ехал Осман-бей в сопровождении лишь десятка своих самых верных нукеров.
А за ними, чеканя шаг, шла его новая, странная армия. Пятьсот воинов. Бывшие византийские солдаты, теперь одетые в простую, но добротную форму тюркской пехоты.
Они шли молча, в идеальном строю, и их слаженный, мерный шаг пугал местных крестьян больше, чем дикие крики любой кочевой орды. Это была не толпа. Это была машина. Машина, верная лишь одному человеку. Осману.
***
Столица Сарухан-бея, Магнесия, встретила их холодной, показной роскошью. Их провели через богатые, оживленные улицы, но люди на этих улицах смотрели на них не с любопытством, а с враждебностью.
Воины Сарухана, стоявшие на постах, не скрывали своего презрения, глядя на «ромеев», идущих под знаменем тюркского бея. Это был не прием союзника. Это был прием данника, приехавшего на поклон к своему господину.
Вечером в главном зале дворца Сарухан-бей устроил пир. Зал был огромен, стены увешаны дорогими коврами и оружием. Сам Сарухан, могучий, бородатый воин с тяжелым, властным взглядом, сидел во главе стола на высоком, покрытом медвежьей шкурой троне.
– Добро пожаловать в мой дом, Осман-бей, – прогремел он, и его голос был подобен грохоту камнепада. – Мы рады видеть нашего юного, но доблестного брата, победителя неверных!
– Я рад быть гостем в доме моего старшего брата, – спокойно ответил Осман, принимая правила этой игры.
Но он видел, что каждое слово, каждый жест были частью спектакля. Сарухан постоянно называл его «юным», «молодым», подчеркивая свое превосходство. Он расхваливал победу Османа, но так, будто это была случайная удача, а не плод гениальной стратегии.
– Скажи мне, брат, – спросил он, указывая подбородком на воинов, которых тоже допустили к пиру в отдельном углу. – Странные времена настали. Тюркский бей доверяет свою жизнь вчерашним врагам-ромеям, а не своим братьям по крови. Не боишься, что в решающий миг они вонзят тебе нож в спину?
– В моем государстве, Сарухан-бей, – ответил Осман, и его голос, в отличие от громогласного голоса хозяина, был тихим, но его слышал весь зал, – верность измеряется не кровью, а присягой.
Эти воины присягнули мне. Они получают от меня жалованье, землю и справедливость. И их верность крепче, чем у многих, кто зовет себя братом, но держит за пазухой камень.
После пира Сарухан пригласил Османа в свои личные покои. Без советников. Один на один. Здесь, вдали от чужих ушей, маска гостеприимства была сброшена.
– Хватит игр, Осман, – сказал он, наливая себе в кубок вина. – Ты приехал за деньгами. За моей десятиной. Так вот, слушай мой ответ. Я не буду платить тебе дань. Ни я, ни другие беи. Мы не для того сбрасывали иго сельджуков и монголов, чтобы надеть на себя твое.
Он сел в свое кресло и посмотрел на Османа тяжелым, испытывающим взглядом.
– Ты храбрый воин, я признаю это. Ты удачлив. Но ты забываешься. Ты – лишь один из нас.
Осман молча слушал эту гневную отповедь. Он не стал спорить. Он ждал. Когда Сарухан выдохся, Осман сделал шаг вперед.
– Ты говоришь правду, Сарухан-бей. Я – лишь один из вас. И я приехал не за данью. Дань платят рабы своему господину. А я приехал к брату, чтобы поговорить о нашем общем доме.
Он говорил тихо, и его голос был полон искренней, глубокой печали.
– Я стоял на поле после битвы при Бафее. Я видел тысячи мертвых. И наших, и ромеев. Я думал о том, сколько еще наших братьев-тюрок должно погибнуть, прежде чем мы поймем, что наша главная сила – не в храбрости, а в единстве.
Ты говоришь, что не будешь платить. Но это не плата мне, Сарухан. Это – цена нашей общей свободы. Цена, которую мы либо заплатим вместе, деньгами и воинами, чтобы создать армию, способную защитить всех нас.
Либо наши дети снова заплатят за наше разъединение своей кровью, став рабами нового императора или нового монгольского хана.
Он подошел почти вплотную.
– Я не прошу тебя подчиниться мне. Я прошу тебя встать рядом со мной. Как брат. Потому что поодиночке нас всех перебьют. И тогда наши богатые дворцы и гордые имена останутся лишь строчкой в византийских хрониках.
Сарухан был потрясен. Он ожидал чего угодно – угроз, хвастовства, торга. Но не этого. Не этой тихой, горькой правды, которая била в самое сердце. Он был воином, и он понимал язык чести. Слова Османа тронули его.
Но он был и правителем, гордым и властным, и он не мог просто так уступить. Он видел перед собой не просителя, а соперника. Равного. И он решил проверить его до конца.
– Красивые слова, Осман, – сказал он после долгого молчания. – Очень красивые. Но дела всегда громче слов. Ты говоришь, что твоя новая армия – это наша общая защита. Что ты доверяешь этим ромеям. Тогда докажи.
Он встал, и его огромная фигура нависла над Османом.
– Докажи свое доверие не мне, а всем беям. Оставь здесь, в моей столице, в моем гарнизоне, половину своего полка. Двести пятьдесят воинов. В знак нашего вечного братства и союза.
Они помогут мне укрепить мою границу с ромеями. А я, в знак своего доверия, немедленно отправлю в твою казну не только десятину за этот год, но и богатые дары сверх того.
Это был гениальный и смертельно опасный ход. Предложение, от которого нельзя было отказаться, и которое нельзя было принять. Это была ловушка. Если Осман согласится, он лишится половины своей лучшей, самой верной пехоты, оставив их в качестве почетных заложников.
Любой другой бей, услышав об этом, поймет, что Осман прогнулся. Если он откажется, он покажет, что все его красивые слова о доверии и братстве – ложь. Он покажет, что он не доверяет Сарухану. И это станет поводом для открытой вражды.
Осман смотрел Сарухану прямо в глаза. Он стоял в самом центре логова льва, и лев только что предложил ему свою дружбу, раскрыв пасть, полную острых клыков.
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Судьба его союза, его государства и его собственная жизнь зависели от одного-единственного слова.
Осман-бей оказался в ловушке, расставленной гордостью и хитростью Сарухана. Отказаться – значит объявить войну. Согласиться – значит отдать врагу свой лучший меч.