Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Тарусского уезда дворянин и старый артиллерист, Григорий Андреевич Быховец рассказывал мне об одном его знакомом, нижегородском помещике Попове.
Явились пасквильные стихи на императора Павла, сочиненные будто бы, по сделанному о том дознанию, в Арзамасе. Государь призывает кого-то из своих приближенных и велит ему "отправиться туда, где гуси хороши, отыскать непременно автора пасквиля и представить его в Петербург, грозя в противном случае пораскидать город".
Объясняться с императором было невозможно, и потому назначенный им на эту экспедицию сановник пришел в тупик: какой мол таков город, где гуси хороши? Счастливая мысль блеснула ему справиться по календарю или справочному географическому сборнику об именах российских городов с обозначением, чем они славятся.
Он прочитал там, что "Нижегородской губернии город Арзамас славится гусями".
Сердце царедворца объято было радостью неизреченною; он отправился туда, собрал городничего и именитых граждан и передал царский приказ. Отозвались единогласно, что "в верноподданном граде Арзамасе подобного святотатца не имеется, и грамотными хитростями не слышно было, чтобы кто-нибудь занимался, разве что некий канцелярист или коллежский регистратор Попов балуется кое-когда, как слышно, виршами".
"Подай его сюда". Спасенные от грозившего им разгрома, именитые граждане выдают Попова.
- Ты писал пасквиль на царя?
- Помилуйте-с, ваше превосходительство, как бы я осмелился...
- Врешь! это ты! - и без дальних разговоров берут Попова, сажают в телегу и привозят прямо во дворец.
- Это ты писака, написал на меня пасквиль? - молвил грозный император.
- Занимаюсь действительно иногда поклонением Музам, - отвечал мнимый преступник, - но не в оскорбление, а, напротив, - в прославление вашего императорского величества. Вот, прикажите мне прочесть "оду о благословенном нашем царе".
- Читай!
И сметливый Попов читает импровизированную им дорогой, витиеватую оду, с прославлением в ней Юпитера, Соломона, даря Давида, Ахиллеса и пр. и пр.
- Ну, хорошо, что не ты автор пасквиля, - изрек умилостивившийся Павел; - оставайся служить здесь, в Петербурге, а вот тебе за оду 100 душ. И до кончины императора, Попов наш, владел уже, кажется, несколькими сотнями душ в чине действительного статского советника.
Не предвидя встречи в течение "Записок" с именем г-на профессора Мухина, память которого ценна московскому медицинскому факультету, изложу личные мои о нем воспоминания, относящиеся к жизни его, в купленном им, около 1850 года имении, сельце Кольцове, Калужской губернии, Тарусского уезда, где он и умер, оставив от второго брака сына и дочь, обоих малолетними.
Рассказывали, будто бы по найденным в доме его документам оказалось, что он был из первых профессоров при открытии во времена императрицы Елизаветы Петровны Московского университета, т. е. в 1756 году. Это невероятно: по сему расчету он умер бы не менее 114 лет от роду; но, несомненно то, что он дожил до 85, по крайней мере лет, по следующему соображению.
Однажды были мы, тарусского уезда помещики и временные жители, на день зимнего Николы 1851 или 1852 года, у помещицы Авдотьи Ивановны Нарышкиной, чтобы поздравить ее с дорогим ей именинником, племянником и воспитанником Николаем Фёдоровичем Бахметевым.
Когда, после обедни, все мы были в сборе в гостиной, для шоколада и кофе, находившийся тут старик Мухин сказал: "Да, этот день памятен мне; сего 6 декабря взят был Очаков князем Потемкиным, при котором я находился врачом".
У всех нас "поднапряглись уши"; но затем старец спохватился и добавил: "впрочем, я был мальчиком". Если он даже и был, по его словам, молодым медиком в 1788 г., то менее 23 лет ему не могло тогда быть, следовательно, в 1853 году ему было, никак не менее 88 лет.
Рассказывали, что, лет за 10 до своей смерти, когда Мухин задумал вступить во второй брак, епархиальная власть не хотела давать ему на то разрешение, по причине преклонных его лет, и он будто бы заявил митрополиту Филарету, что, "не угодно ли запрещающим взять грех блудодеяния на свою совесть, ибо он вынужденным будет взять "наложницу", в случае "отказа в законном браке".
Разрешение состоялось, и нет причин подозревать "физическую законность рождения" оставшихся малолетними, по его смерти, двух детей.
Скупость его была феноменальная. Никто никогда у него не обедывал, а деревенские мальчишки были обязаны носить ему определенное число диких голубей, которых он замораживал "впрок на зиму" и этим питался без покупной провизии.
Один мой знакомый, находясь при описи имения по смерти Мухина, сам видел на леднике кучу этих мерзлых пернатых.
Один знакомый мне помещик, приехавший к Мухину по какому-то служебному делу, засиделся позднее обыкновенного обеденного в деревне часа. Вместо того чтобы пригласить гостя "остаться обедать, чем Бог послал", хозяин дома сказал ему: "Знаете ли что, Петр Маркович? Время уже поздненько, поезжайте- ка к Авдотье Ивановне (Нарышкиной), всего в 5 верстах; она предобрейшая, всех кормит".
Гостила несколько дней летом у почтеннейшей А. И. Нарышкиной Александра Осиповна Смирнова с малолетними своими дочерьми; муж ее был тогда Калужским губернатором. Г-н Мухин, в знак любезного внимания, прислал молодым Смирновым пучок павлиньих перьев; но как бы вы думали? Одни голые стебли, без оконечных "расписных глаз", составляющих всё их украшение.
Встретился я однажды, в 1850-х годах, в Рязанской губернии с возвращенным декабристом Кривцовым (Сергей Иванович), который чистосердечно признавался, что "каторжная работа у них была фиктивной: выходили все они, в том числе Никита и Александр Михайловичи Муравьевы, граф Захар Григорьевич Чернышев и многие прочие, в том числе и сам он, по звонку из казарм на мнимые земляные работы, с лопатками и прочими принадлежностями; а на деле работал кто хотел ради искусства или гимнастического упражнения: принуждения не было".
Был случай, что на Петербургской Царскосельский заставе некий проезжий отозвался однажды фамилией "Одинко". Ничего тут подозрительного не было, и его пропустили. Затем проезжал какой-то шутник под фамилией "Двако", и этого пропустили; но когда на тот караул проезжал учитель французского языка при Царскосельском лицее, г-н Трико, его задержали.
"Уже это чересчур, - заметил офицер, - одинко, двако, трико; пожалуй, дойдут до дюжины".
Князь Федор Федорович Гагарин (брат княгинь Веры Федоровны Вяземской и Надежды Федоровны Четвертинской) был замечательной в свое время личностью, не столько на военном поприще, сколько в московском обществе. Недостатки его заключались в человеческой слабости "быть везде на первом плане, в эксцентричных выходках, или в замашках казаться молодым, вопреки своих лет".
Он долго слыл "повесой, дуэлистом и игроком". В малолетнем почти возрасте поступил он в военную службу, и в его глазах, как он рассказывал, был умерщвлен его отец (Федор Сергеевич) в Варшаве, во время тогдашнего избиения русских (1794).
С того времени он получил, как говорил, непримиримую, но естественную ненависть к полякам.
В каком полку и чине он служил в 1812 году, я не мог по сие время получить никаких сведений (здесь Кавалергардский полк); но позднее, в 20-ых годах, командовал он Клястицким гусарским полком.
О нем рассказывали анекдот, что, приехав однажды на станцию и заказав рябчика, он вышел на двор; вслед за ним взошел в станционную комнату известный московский сорванец (фамилию коего не желаю выставить), который "насильственно посягнул на жаркое", хотя ему говорили, что "рябчик заказан другим проезжим".
Возвратясь в комнату и застигнув этого господина с поличным, князь Фёдор Фёдорович преспокойно пожелал ему хорошего аппетита и вместе с тем, выставив против него дуло заряженного пистолета, заставил проглотить без отдыха еще 11 рябчиков, за которые князь заплатил.
Его и подразумевал М. Н. Загоскин в своем "Юрии Милославском", заставившем под подобной же угрозой поляка докончить жареного гуся.
Во время Польской войны (1831), князь Гагарин "рисовался" в фуражке без козырька (как у рядовых) набекрень и одно время предводительствовал, кажется, незначительным авангардным отрядом.
Адъютантом был у него Фердинандова полка Григорий Григорьевич Ломоносов, брат "нашего" Александра Григорьевича и известного дипломата (здесь Сергей Григорьевич Ломоносов)), бывшего долго во главе одной из американских наших миссий.
Года через два по взятии Варшавы, князь уволен был без прошения, за то будто бы, что его видели на варшавских публичных гуляниях сопровождаемого женщинами низшего разбора: мера чересчур, по-моему, строгая, тогда как в этом поступке было только отступление от общественных приличий, отнюдь не касающееся до службы.
Впрочем, он, помнится мне, не совсем ладил с высшим начальством. Как начальник, он приобрел искреннюю нашу привязанность, а касательно его обращений "запанибрата с офицерами" его бригады помню, между прочим, следующий случай.
Во время той же польской войны, в кружке наших офицеров, обще с конно-артиллеристами нашей же бригады (здесь Павлоградского лейб-гусарского полка), однажды поздно вечером метали банк в палатке, на разосланном на земле ковре. Вдруг подымается пола палатки, и из-под нее вылезает к общему изумлению чья-то рука с картой, при словах, "Господа, атанде; пятерка пик идет в банк", и вслед за рукою выглянула оскаливавшаяся черепообразная и полулысая голова князя Фёдора Фёдоровича, прозванного в московском обществе "la tête de mort" ("Мертвая голова").
Он остался холостяком до конца и был без всякого, кажется, состояния; жил постоянно в Москве одним жалованьем, обедал почти всегда во французских ресторанах и умер в конце 1840-ых или в начале 1850-ых годов.
Не знаю, отчего случилось, что "маршанд-де-модный" элемент (здесь модистки) окончательно вытеснен ныне с Кузнецкого моста. В былое время он запружен был мадамами Лебур, Юрсюль, Буасель, Софией Бабен, Лакомб, Леклер и их менее знаменитыми конкурентками; там же начала блистательное свое поприще нынешняя мадам Минангуа, до своего переезда, в Газетный переулок.
Таковые же "магазинные превращения и окончательные исчезновения" совершились и на Никольской и Лубянской улицах. Первая из них исключительно занималась греками, - табачными торговцами: Бостанжогло, Кутуки, Догранли, Тринга, Арто, Казасмази, Буюкли, и позднее, Манзовином; из всех них уцелел по сю пору один только, кажется, Бостанжогло (Михаил Иванович), но и тот, не прекращая торговли табаком "en grand", имеет чин действительного статского советника.
Начало же Лубянки до Сретенки было унизано вычурными вывесками шалей, персидских и бухарских магазинов; все они улетучились или прозябают, с вышедшими из моды термаламой, канаусом и кулиша-мамом, и т. п. шелковыми тканями.
Зато держался в течение 50-ти лет до весьма недавнего времени модный магазин Сихлер, неподвижно на одном месте, на углу Газетного переулка и Большой Дмитровки.
Всеми уважаемый московский комендант, генерал барон Стааль (Карл Густавович), правивший должность отсутствовавшего тогда князя Дмитрия Владимировича Голицына, рассказывал позднее (в 1844 г.) своему свату Сергею Васильевичу Цурукову, передавшему мне его слова, следующий случай, коего генерал Стааль был свидетелем, о пожаре в Рогожской части.
Все дома (каменные), окружавшие церковь св. митрополита Алексея в Рогожской, объяты были пламенем. Народ бросился было выносить из храма иконы и всё возможное, но священник "не дозволил прикасаться ни к чему", а сам в полном облачении стал перед престолом, отворив царские врата.
Жена и дети его прибежали к генералу Стаалю, умоляя его уговорить священника выйти из церкви и допустить спасать из нее, что было возможно.
"Сходи-ка, брат Никита, сказал комендант стоявшему тут одному из младших полицмейстеров, полковнику Никите Петровичу Брянчанинову, - и уговори этого упрямца быть поблагоразумнее". Вскоре, однако же, возвратился оттуда Брянчанинов и отрапортовал: "Не угодно ли вашему превосходительству самому попытаться уговорить священника; а я ничего не мог поделать".
Отправился туда почтенный комендант, особенно отличавшийся сердоболием.
- Что это вы, батюшка, делаете? - начал он, - ведь вы себя и храм губите наверняка.
- Генерал, - отвечал священнослужитель, - в несчастную годину 1812 года, когда не такой пожар, как настоящий свирепствовал, предместник мой не дозволил ничего выносить из сего храма, и сам облачившись, не вышел из него. Храм остался невредимыми, и я решился последовать его примеру.
- Оглянитесь, - продолжал комендант, - на несчастное семейство ваше, бесполезно вами подвергаемое наигорчайшему сиротству, и покоритесь благоразумию (семейные священника, взошедшие туда вслед за бароном Сталем, стояли на коленях и пантомимой упрашивали его продолжать быть их ходатаем).
"Всё знаю, всё вижу, но не отступлю ни за что от своего намерения", был ответ. Тогда добрый комендант, погорячившись, знаками подозвал к себе жандармов (сцена происходила в алтаре) и указал им "схватить священника и вывести его из церкви". "Генерал, - с достоинством произнес последний, - довольно! Хозяином здесь я, а не вы; и потому прошу вас выйти".
Нечего было делать старому воину; он пожал плечами и вышел на улицу. Все дома площадки, в центре коей стояла церковь, сгорели дотла, чему способствовали сильный ветер; а храм остался неприкосновенным.
Кстати добавлю, что стремление воздуха от вихря было столь сильно, что в одном тесном пространстве между двух пылавших строений, оно увлекло было, в огненную пучину, неустрашимого и безусталого в те дни генерала Стааля, и только подоспевшие вовремя пожарные могли его оттащить.
Скудные останки русской старины исчезают один за другими. Тогда как иностранцы изучают свою историю по уцелевшим памятникам, мы, русские можем, по правильному замечанию матери моей, изучать свою историю по одним лишь книгами.
Мне рассказывала незабвенная княгиня Мария Петровна Волконская, урожденная Кикина, великая любительница и знаток старины, что когда в 40-ых годах перестраивали Большой Кремлевский дворец, то она заявила директору московских дворцов барону Боде (Лев Карлович) "свое сожаление, что не пощадили Красного крыльца", современного московским допетровским царям.
- Мы вам лучше его выстроим, - утешительно отвечал барон.
- Да не нужно лучше, - возразила княгиня, - оно будет тогда "искажением средневекового типа".
- Ну, так, мы вам его перестроим заново в том же виде, каковым он был, - сказал сановник.
Но, насколько представлялась "необходимым ломать эту бесценную старину", я не полюбопытствовал узнать от княгини.