Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Положено было первоначально, чтобы свадьба наша состоялась в Знаменском весной 1833 года. Однако решение это было отменено по разным причинам, главной из коих было "изготовление приданого", для покупки и шитья коего Елизавета Ивановна (здесь Нарышкина) сочла необходимым съездить в Москву; кроме того, она желала, чтобы "сын ее находился при свадьбе своей сестры", и дело затянулось до глубокой осени.
Приданого, конечно, я никакого не требовал, и еще менее, когда через это приходилось мне ждать несколько месяцев; но нужно было повиноваться. Между тем, денежные мои обстоятельства были в наитеснейшем положении.
Кроме порзненского пожара, в предыдущем 1832 году, заставившего меня простить годовой оброк погоревшим крестьянам, сделался от неурожая 1833 года повсеместный почти голод. Четверть ржи доходила в Калужской губернии до 28 р., тогда как обыкновенная цена стояла чуть ли не ниже 10 р. От дороговизны хлеба сбор оброка в Порзнях затруднялся и в тех моих деревнях, где не было пожара.
Будущая теща моя заложила в московский Опекунский совет всю свою седьмую (вдовью) часть Нарышкинского имения, около 60 душ, и на эти деньги (около 12 т. р.) накупила в Москве одного почти тряпья.
Для столь важной операции мы все переселились в июне в Москву на все лето и наняли дом Половцова, в лабиринте улиц и переулков между церковью Власия и Спасом на Песках. Замечу кстати о том лабиринте, что хотя я великий пеший ходок и порядочно знаю топографию "матушки-белокаменной", но никогда не мог изучить окончательно эту "запутанную" ее часть.
Хочу выйти под Новинское, а попадаю на Арбатскую улицу; хочу из Сивцего Вражка выйти мимо Успенья на Могильцах и пробраться к Зубовскому бульвару, а вместо того являюсь на Пречистенке.
Перед отъездом нашим из Знаменского, приехал туда в отпуск, Алексей Иванович Нарышкин, - офицером и с солдатским Георгием. Он был красавец, высокого и стройного роста, и полу-черкесская его форма с патронташами Нижегородского драгунского полка шла к нему как нельзя более.
Он переехал с нами в Москву, и тогда же взята была в дом, вроде компаньонки для моей невесты, Лариса Ростиславовна Голубицкая. Расходы московской летней жизни были все мои.
Покуда нареченная моя теща возилась с покупками у Майкова-Доброхотова (на Ильинке), у мадам Лебур, первенствовавшей в течение 40 лет в мире мод, погружена была занятия и в совещания с некоей мадам Лакомб, восходящим тогда светилом на горизонте Кузнецкого моста, и с болтливой супругой куафёра Огюста, я рыскал по нескольку раз в Порзни под предлогом "наблюдения за управлением", вместо чего возился со своим певческим хором или разбивал новый английский сад.
Впрочем, следил я также за значительными новыми пристройками к моему старому дому, для помещения в нем всего семейства будущей моей жены, имея в виду переехать туда на жительство.
Сообразно новому моему положению жениха, я стал понемногу остепеняться и не чуждаться прежних своих знакомых высшего общества, в том числе графа Александра Никитича Панина, прибывшего незадолго перед тем из Харькова, где он тогда был помощником попечителя учебного округа.
Граф Александр Никитич Панин был чрезмерно высокого роста. Во время занятия Парижа в 1814 году, он служил в Кавалергардском полку и, сидя однажды в первых рядах партера, заслонял собою сидевших позади его, которые воображали, что впереди их стоит, а не сидит зритель, и потому начался крик: "Assis, m-r l’officier, assis" (садитесь, г-н офицер, садитесь!).
Тогда граф Панин встал на ноги и, обернувшись к публике, сказал во всеуслышание: "Messieurs, me voilà debout" (теперь, господа, я стою) и затем, опустившись в кресло, добавил таким же громким голосом: "Et maintenant, messieurs, me voilà assis" (а теперь, господа, я сижу).
"Bravo, m-r l’officier", - был ответ на эту находчивость. Он передал мне следующий анекдот, характеризующий дух наполеоновских воинов.
Во время кампании 1812 года, граф наткнулся на пленного, весьма молодого солдата, и как он казался из "свежих рекрутов", то граф спросил, "давно ли он оставил отечество". "Il у a quinze jours de cela, mon officier" (тому 2 недели), - отвечал юноша. Граф, удивленный, что "француз мог перепрыгнуть в столь короткое время из Франции в глубину России", вторично спросил, "из какого именно места он был отправлен".
"De Smolensko, mon officier; j’espère bien que Smolensko est en France" (из Смоленска, г-н офицер; конечно Смоленск во Франции). Подобного почти рода остроту французского солдата передавал мне Николай Адрианович Дивов.
Это было при самом начале кампании 1812 года, когда, гвардия была еще на ходу к театру военных действий, и орудия и амуниция содержались в такой же педантической чистоте, как будто бы готовились на смотр на петербургский Царицын луг.
Гвардейская пешая батарея проходила мимо партии первых взятых в плен французов, и кто-то из офицеров этой батареи вздумал спросить у одного из пленных французов, "в таком ли виде содержатся французские пушки, как русские?". "Les nôtres ne sont pas aussi luisants que les vôtres, car ils sont barbouille's de poudre" (наши орудия не так лоснятся как ваши, потому что они закопчены порохом), был ответ.
Я не прерывал совершенно моих с ним отношений и однажды даже отнесся к нему, как к опытному садоводу "о высылке мне в Порзни коллекции роз". Он бросился ко мне навстречу с намыленными подбородком и щеками и с бритвой в руке и, не сказав даже мне "здравствуй" (хотя я слишком 3 года его не видел), закричал с торжествующим видом: "Mon cher, nous avons à Charkoff l'agapantus en pleine terre": так обрадовался он встрече "собрата-цветовода".
Если нареченная теща моя тратилась на наряды дочери, то по-крайней мере тратила она наличные свои деньги, да и те до определённой суммы; я же, по недостатку наличных, начал покупать для моей невесты обычные в сем случае подарки в долг, при содействии Леона Капенштейна, с которым не переставал находиться в сношениях.
Первым приношением будущей моей жене, по традиционному тогдашнему обычаю, была турецкая белая шаль, стоившая что-то вроде 3 тысяч р., если не более. Это исполнено было мною еще в Знаменском; шаль же взята была у персиянина на Лубянке под заемное письмо, опять таки через Леона. Вслед за тем пошла парюра у ювелира Фульда и тому подобные вещи, все на тех же выгодных условиях с полуторными, по крайней мере, ценами; но зато продавцы, терпеливо ждали уплаты.
К довершению всех затруднений, управляющий имением, Греков, чтобы достичь "полной оброчной выручки, посредством крестьянских заработков", заключил, по имевшейся у него моей доверенности, условие с подрядчиком, взявшимся "прокопать какой-то небольшой канал во Владимирской губернии, Гороховецкого уезда в селе Холуе".
Цены за работы были довольно выгодны, но от осенней сырости и от других, может быть, причин, открылась между моими крестьянами, коих было несколько сот, сильная тифозная горячка, перешедшая из Холуя в мои Порзни, и с осени 1834 по начало лета 1835 года вымерло из моего имения чуть ли не до 600 человек мужского пола.
Между тем свадьба наша назначена была в ноябре, и деньги делались мне все нужнее и нужнее. Я хлопотал о получении из Опекунского совета надбавочных по 50 р. на душу (сверх залога в 200 р.), но не успел по малоземельности крестьян и, может быть, отчасти, по накопившимся процентным недоимкам.
Осенью надо было сдать дом Половцева, и я нанял на Пречистенке огромнейший дом Бибикова, где и состоялась наша свадьба.
Не поместил я, где следовало, что на летних английских скачках за Пресненской заставой, куда стекалось все московское фешенебельное общество, я повстречался в павильоне ипподрома с Николаем Адриановичем Дивовым и его женой, коим я представил свою невесту, бывшую тут с ее матерью, и с того момента я сблизился с ними.
Но вот подошел ноябрь. Я продолжал обзаводиться всем нужным женатому человеку: купил двуместную карету (также на вексель) и сшил лакейские ливреи с позументами и с семейным нашим гербом, все по моему рисунку, что весьма меня занимало.
Молодая Нарышкина и я были внучатными меж собою, сиречь троюродными кузенами; и хотя, по каноническим правилам, брак в подобной степени не возбраняется, но допускают его, не иначе как с разрешения епархиальной власти, для получения какового Н. А. Дивов повез меня к митрополиту Филарету.
Я выказал ему карандашом на бумаге степень моего родства с моей невестой, и владыка, дав свое согласие, сказал, что "разрешение получено будет священником приходской нашей церкви Воскресения что на Остоженке", где предположено было нам венчаться.
Но каково было мое изумление, когда, при производившемся обычном обыске, дня 3 до свадьбы, приходский священник, явившись ко мне, спросил, "когда я именно говел в последний раз, и есть ли у меня в том удостоверение, необходимое, по его словам, в настоящем случае!".
Я отвечал, что "говел в своем имении Костромской губернии, великим постом предыдущего 1833 года, но удостоверения в том от своего духовника не имею, да и не принято обыкновенно иметь таковое при себе; а что для востребования его оттуда не достает уже времени, хотя бы и через нарочно посланного, так как до заговения оставалось всего 3-4 дня; а отложить свадьбу до января, было бы крайне для всех нас, стеснительно".
Он на это сказал, что "в экстренном случае достаточно будет 2-3 дней для говения и постной еды"; а я ему заметил, что хотя "я готов исполнить этот священный долг, но что не подготовлялся к нему как следовало, и потому мне казалось, что двухдневного поста недостаточно". Тогда священник заявил последним условием, sine que non, чтобы "я непременно отговел в эти оставшиеся 2 дня, а что иначе он венчать меня не станет", и я должен был повиноваться сему решению.
Позднее я узнал, что таковое требование приходского священнослужителя было следствием инструкции епархиального начальства, желавшего удостовериться, не перешел ли я в латинство с прочими моими заграничными семейными, о переходе коих было известно в обеих столицах.
Брак наш состоялся 12 ноября 1834 года. Посаженым отцом у меня был Дивов, а посаженой матерью Черткова; шафером был прежний мой полковой сослуживец, Матвей Александрович Долгов, тогдашний адъютант генерала Каблукова.
У невесты моей посаженым отцом был бывший ее опекун, князь Александр Андреевич Волконский, а матерью родная ее тетка, Мария Васильевна Олсуфьева; шафером брат ее А. И. Нарышкин.
Трогательно было видеть во время венчания старую кормилицу моей жены, крестьянку из подмосковного села Битцы, для коей я заказал, по случаю столь торжественного дня, полный щегольской национальный наряд, как будто бы для настоящей молодой кормилицы.
Певческий хор (с входным, вероятно, концертом "Гряди, невеста от Ливана") был от Михаила Дмитриевича Засецкого, тогда славившийся в Москве.
Хотя в столь важную минуту жизни мне не до того, конечно было, чтобы замечать посторонние предметы, но помню, какое на всех присутствовавших производила впечатление красивая фигура молодого офицера Нижегородского драгунского полка, брата моей жены, в полной Кавказской форме.
Из посторонних в церкви были княгиня Варвара Сергеевна Голицына с незамужними еще тогда княжнами Ольгой и Варварой Павловнами и малолетней княжной Марией Павловной.
Я в то время не обзавелся ещё лошадьми, а нанимал помесячно, по весьма дорогой цене, четверню с кучером и форейтором, у содержателя езжалых лошадей, Зарайского, на Арбатской площади, и укомплектовал также обстановку своего дома негром, одетым в азиатский фантастический костюм с белой чалмою; но я вскоре прогнал его за пьянство.
Осенью 1834 года окончены были триумфальные ворота, что у Тверской заставы, украшенные статуями и барельефами даровитого московского ваятеля Ивана Петровича Витали. Приглашенный освятить ворота, митрополит Филарет отказался исполнить требуемое от него на том-де основании, что "пришлось бы освящать мифологических богов, богинь и подобные эмблемы монумента", в чем он был совершенно, по-моему, прав.
Говоря о триумфальных арках, отметить следует, что в настоящее только царствование взялись за ум и восстановили на Красных воротах (что в конце Мясницкой) первоначальный вензель императрицы Елизаветы Петровны, в честь которой они были воздвигнуты; а до весьма недавнего времени буквы эти менялись при каждом новом царствовании.
В детстве моем помню вензель "А" с маленькой в этой букве цифрой "I", в честь Александра Павловича; затем, по весьма плохо выскобленной той букве явился вензель "Н". Не смеялись ли бы сами русские, если бы над Парижскими триумфальными вратами, свидетельствующими о победах Людовика XIV и Наполеона 1-го, совершались подобные превращения, или над Римскими уцелевшими триумфальными арками Тита, Септимия Севера и Константина виднелись бы вензеля очередных пап?
Отметить следует, что летом того 1834 года граф Сергей Петрович Румянцев соорудил памятник в селе Тарутине, дабы увековечить славное, происшедшее там дело в 1812 года, увенчанное первой нашей победой над французами. Монумент этот сооружен был на сумму вырученную графом Румянцевым за освобождение им своих крестьян, числом от 800 до 1000 душ, того села Тарутина со всею землею того имения, перешедших в звание вольных хлебопашцев.
По невозможности самому виновнику этого патриотического дела присутствовать при открытии монумента, распорядителем празднества и церковной церемонии, совершенной Калужским архиереем (кажется Никанором), был, но просьбе графа, брат мой Н. А Дивов.
Когда получена была в Петербурге весть о кончине императора Александра в Таганроге (1825), великий князь Михаил Павлович был в Варшаве, куда он езжал "на поклонение брату своему Константину Павловичу", наподобие, говорил Н. А. Дивов, как "мусульмане ходят на поклонение Магометову гробу в Мекку".
По прошествии нескольких дней по получении известия о государевой смерти, Н. А. Дивов был на выходе в большом дворце. Его заметил Николай Павлович и спросил, "не было ли каких у него известий о Михаиле Павловиче", и на отрицательный ответ Дивова сказал: "Прошу тебя, как только ты что-нибудь узнаешь о нем, уведомь меня немедленно".
Когда Михаил Павлович возвратился, Н. А. Дивов живший в Михайловском дворце, встретил его рано утром у крыльца и, передав ему приказание, полученное им от Николая Павловича, отправился для исполнения оного в Зимний дворец.
Там, по докладу камердинера, он был тотчас принят и застал великого князя умывающимся. Узнав о приезде брата своего, Николай Павлович сказал Дивову: "Спасибо за доброе известие; а вот и другое также хорошее, полученное мною из Москвы; князь Дмитрий Владимирович Голицын прислал сказать мне, что Москва присягнула государю императору Константину Павловичу" (посланный с известием был Петр Петрович Новосильцев, адъютант князя Д. В. Голицына).
Дивов возвратился в Михайловский дворец и оттуда скоро опять отправился в Зимний с Михаилом Павловичем. Оба великие князья заперлись в кабинете у Николая Павловича. Вскоре потом прибыл во дворец петербургский генерал-губернатор граф Милорадович и был впущен в кабинет.
Проводив обратно Михаила Павловича в его дворец, Н. А. Дивов получил в течение того утра записку от сенатского обер-прокурора князя Ивана Александровича Лобанова-Ростовского, в которой говорилось, что "министр юстиции, князь Лобанов, зная, что имеется в кабинете великого князя Михаила Павловича портрет цесаревича великого князя Константина Павловича, просит-де Дивова передать его просьбу Михаилу Павловичу, о дозволении снять копию с того портрета, - для сенатской присутственной камеры".
Дивов, улучив удобную для того минуту в течение дня, передал великому князю просьбу князя Лобанова, но не получил от него никакого ответа. На следующий день Дивов повторил просьбу, но столь же безуспешно: великий князь молчал.
Между тем, князь И. А. Лобанов, не получив никакого ответа от Дивова, вторично написал ему записку. Дивов известил его письменно "о неудаче его ходатайства, и что он более не смеет утруждать великого князя". В этом положении находились дела в течение нескольких дней.
В своих разговорах с Михаилом Павловичем, Дивов заметил, что, говоря "о братьях своих, он безразлично называл обоих - брат Константин, брат Николай". Дивов прибавлял, что помнится ему, что и сам великий князь Николай Павлович говорил в то промежуточное время "о своем брате великом князе Константине Павловиче", от чего Дивов и все придворные стали в тупик, не зная, кто у них императором.
Чувствуя, вероятно, всю неловкость подобного положения, и чтобы избавиться от любопытства окружавших его лиц, великий князь Михаил Павлович уехал внезапно, под каким-то предлогом в Нарву и возвратился в Петербург только 13 декабря, т. е. накануне происшествия 14 числа.