Я больше так не могу, — сказала Марина и встала из-за стола.
Борщ в тарелке еще дымился. Хлеб лежал недоеденным. А Николай даже не поднял глаз от телефона, продолжая что-то печатать.
— Куда это ты собралась? — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Мне еще котлеты подогреть надо.
Марина остановилась в дверях кухни. Сорок три года семейной жизни. Сорок три года она вставала к плите в половине седьмого утра, чтобы он успел позавтракать перед работой. Сорок три года укладывала в судки обеды, гладила рубашки, мыла полы. А теперь он на пенсии уже третий год, но привычка требовать осталась.
— Подогреешь сам, — тихо сказала она.
— Что? — Николай наконец оторвался от телефона. — Ты что, заболела?
Марина прошла в спальню и села на край кровати. Руки дрожали. В груди что-то сжималось, как будто воздуха не хватало. Она думала об этом давно, но сегодня что-то переломилось окончательно.
Утром, как обычно, встала в половине шестого. Николай храпел, раскинувшись на всю кровать. Она осторожно выбралась из-под одеяла, натянула халат и пошла на кухню. Кофе для него покрепче, для себя послабее. Яичницу — как он любит, чтобы желток был жидкий. Хлеб подогрела в тостере.
— Марина! — рявкнул он из спальни. — Где мои носки?
— В комоде, вторая полка, — крикнула она в ответ, перекладывая яичницу на тарелку.
— Каких носков там только нет! Мне серые нужны!
Она выключила плиту, вытерла руки и пошла искать серые носки. Нашла в стирке — забыла развесить вчера. Принесла ему синие.
— Я же сказал — серые! — возмутился Николай. — У меня встреча с Петровичем, в синих неудобно.
— Серые в стирке.
— Ну и зачем стирала? Я их вчера только надевал!
Она промолчала. Спорить было бесполезно. Он все равно найдет, к чему придраться.
За завтраком Николай листал новости в телефоне и комментировал каждую:
— Вот дураки, построили дорогу, а она через месяц разваливается... А этот в правительстве вообще ничего не понимает... Опять бензин дорожает, скоро ездить не на что будет...
Марина кивала машинально, допивая кофе. В окно было видно, как соседка Люба развешивает белье. Люба овдовела пять лет назад, и Марина раньше ее жалела. А теперь вдруг подумала — а может, Любе повезло? Никто не бурчит из-за носков, никого не надо кормить по расписанию, никто не критикует каждый шаг.
— Ты меня слушаешь вообще? — раздраженно спросил Николай.
— Слушаю, конечно.
— Я говорю, что к Петровичу поеду, может, до вечера не вернусь. Ужин приготовь, но не разогревай, сам разогрею, когда приеду.
После его ухода Марина убрала со стола, загрузила посудомойку, пропылесосила. В половине одиннадцатого позвонила дочь Алена.
— Мам, привет! Как дела?
— Нормально. А у тебя как?
— Да все хорошо. Слушай, мы с Димкой на дачу в выходные собираемся, не хотите с папой приехать? Шашлыки пожарим, отдохнете.
Марина представила эти выходные на даче. Николай будет командовать зятем, как разжигать мангал. Будет критиковать, как Алена нарезает салат. А потом скажет, что шашлык пересолен, и все настроение испортится.
— Не знаю, Аленочка. Папа, может, не захочет.
— Мам, а ты сама-то хочешь?
Вопрос повис в воздухе. Марина поняла, что давно не задавалась таким вопросом — чего хочет она сама.
— Подумаю, — сказала она наконец.
— Мам, у тебя все в порядке? Голос какой-то странный.
— Все хорошо, доченька. Просто устала немного.
После разговора с дочерью Марина села в кресло у окна и долго смотрела на улицу. Мимо проходили люди — кто-то шел в магазин, кто-то выгуливал собак. Жизнь текла своим чередом, а она сидела дома и ждала, когда вернется Николай и потребует ужин.
Когда они поженились, ей было двадцать два. Он на пять лет старше, уже работал инженером на заводе, казался таким взрослым и надежным. Она только техникум закончила, работала в библиотеке. Родители были довольны: зять серьезный, с профессией, не пьет.
Первые годы было хорошо. Николай зарабатывал неплохо, она продолжала работать. Вечерами гуляли, ходили в кино. Он рассказывал о работе, она — о книгах, которые читала. Когда родилась Алена, Марина ушла в декрет и больше на работу не вернулась. Николай сказал, что женщина должна заниматься домом и ребенком, а не карьерой.
Сначала это казалось правильным. Маленькая дочка требовала внимания, дом — заботы. Но постепенно Николай стал все больше требовать и все меньше благодарить. Как будто все, что она делала, было само собой разумеющимся.
— Марина! — раздался его голос из прихожей. — Я вернулся!
Она встрепенулась и поспешила на кухню разогревать ужин.
— Как дела у Петровича? — спросила она, ставя тарелку перед мужем.
— Да все у него плохо. Жена заболела, в больнице лежит. Вот мучается теперь — и готовить не умеет, и стирать. Говорю ему: надо было жену воспитывать, чтобы все по дому знала.
Марина поставила на стол хлеб и горчицу.
— А что с женой-то?
— Да какая-то операция. Он говорит, может, месяц в больнице пролежит. Представляешь, месяц без жены! Хорошо, что ты здоровая, — он похлопал ее по плечу, как собаку.
— Николь, а если бы я заболела, ты бы справился?
Он удивленно посмотрел на нее:
— А с чего ты заболеешь? Ты же дома сидишь, не работаешь. Какие у тебя стрессы?
— Я не о стрессах. Я о том, сумел бы ты...
— Сумел бы что? Марина, о чем ты вообще? Ешь давай, пока не остыло.
Она посмотрела на него — серые усы в горчице, довольное лицо человека, который никогда не сомневается в правильности устройства мира. Он даже не понял вопроса.
— Алена приглашала нас на дачу в выходные, — сказала она.
— На дачу? — Николай поморщился. — А зачем? У них там вечно что-то не работает, то воды нет, то света. Дома лучше.
— Может, все-таки поедем? Давно не виделись толком.
— Видимся каждую неделю. Она же звонит постоянно. И потом, у меня в субботу футбол по телевизору, важный матч.
Марина кивнула. Она знала, что он скажет именно это. Знала, что ее желания в расчет не берутся.
— Кстати, — продолжил Николай, — завтра Генка с женой придут. Помнишь Генку? Мы с ним в институте учились. Приготовь что-нибудь вкусное. Его жена, говорят, отлично готовит, не хочется ударить в грязь лицом.
— Завтра? — Марина растерялась. — А ты мне не говорил.
— Говорил. Просто ты не слушала, как обычно. Приготовишь?
— Приготовлю, — машинально ответила она.
— Вот и хорошо. А то неудобно как-то, если стол пустой будет.
Ночью Марина долго не могла заснуть. Лежала, слушала, как Николай сопит рядом, и думала о завтрашнем дне. Надо будет встать пораньше, съездить на рынок за продуктами, потом весь день провести у плиты. А вечером сидеть и улыбаться гостям, делать вид, что ей интересно слушать мужские разговоры о работе и политике.
Утром она встала как обычно, в половине шестого. Николай еще спал. Марина тихо оделась и пошла на рынок. Купила мясо для жаркого, овощи для салата, торт. Продавщица на мясном ряду, тетя Галя, как всегда поинтересовалась:
— Гости будут?
— Да, мужнины друзья.
— А ты сама не любишь принимать?
Марина задумалась. А любит ли она? Когда-то, в молодости, ей нравилось готовить для гостей, накрывать красивый стол, видеть, как люди довольны. Но это было тогда, когда гости были общие, когда она была частью разговора, а не прислугой при столе.
— Не очень, — честно призналась она.
— А не принимай, — засмеялась тетя Галя. — Скажи мужу: хочешь гостей — готовь сам.
— Легко сказать, — вздохнула Марина.
— А ты попробуй. Мой покойный Петр тоже командовать любил. А как я ему один раз устроила забастовку, сразу поумнел.
Домой Марина вернулась с тяжелыми сумками. Николай уже проснулся и недовольно бродил по кухне.
— Где ты была? Завтрак когда будет?
— Сейчас приготовлю.
Она быстро пожарила яичницу, заварила кофе. Николай ел и давал указания по поводу вечера:
— Салат оливье сделай, только без горошка, Генка его не любит. И мясо хорошо прожарь, а то в прошлый раз сыроватое было. А, и вино красное поставь, белое они не пьют.
— Вина нет, — сказала Марина.
— Как нет? Сходи купи.
— Я уже на рынке была, устала. Сходи сам.
Николай удивленно посмотрел на нее:
— Я? А что я в магазинах понимаю? Ты же знаешь, какое вино нужно.
— Любое красное сухое. Это не космическая наука.
— Марина, что с тобой сегодня такое? Какая-то нервная.
Она не ответила, начала мыть посуду. А он продолжал:
— В общем, до обеда схожу к Михалычу, а ты тут приготовь все. Они в шесть придут.
После его ухода Марина села на кухне и посмотрела на продукты. Мясо надо мариновать, картошку чистить, салат резать. Часа четыре работы. А потом еще накрывать, встречать, угощать, убирать.
Она вспомнила слова тети Гали про забастовку. Что будет, если она не приготовит? Николай расстроится, гости тоже. Будет скандал, упреки. Но ведь он даже не спросил, хочет ли она принимать этих людей. Просто решил за нее, как всегда.
Марина встала и пошла в спальню. Достала из шкафа сумку, положила туда сменную одежду, косметику, документы. Написала записку: "Уехала к Алене. Вернусь завтра." Положила на кухонный стол рядом с продуктами.
Но когда уже собиралась выходить, услышала ключи в замке. Николай вернулся раньше обычного.
— Марина! — крикнул он из прихожей. — Михалыча дома не было. Как дела с готовкой?
Она быстро сунула сумку в шкаф и вышла на кухню.
— Еще не начинала.
— Как не начинала? Уже два часа! Они же в шесть придут!
— Успею.
— Что значит успею? Мясо мариновать надо, стол накрывать! Марина, ты что, издеваешься?
Она посмотрела на него — красное от возмущения лицо, сжатые кулаки. Как будто она совершила преступление, не начав готовить для его друзей.
— Я не хочу принимать твоих гостей, — сказала она тихо.
— Что? — Николай даже присел от удивления. — Ты что несешь?
— Ты меня не спросил, хочу ли я. Просто сказал — приготовь, и все. Как прислуге.
— Какой прислуге? Ты моя жена! Это твои обязанности!
— Мои обязанности? А твои какие?
— Мои? — он растерялся. — Я... я деньги зарабатывал! Семью содержал!
— Зарабатывал. Прошедшее время. Уже три года как на пенсии.
— И что? Я всю жизнь работал, имею право отдыхать!
— А я не имею?
Николай смотрел на нее, как на сумасшедшую:
— Ты всю жизнь дома сидела! От какой работы отдыхать?
— От готовки, стирки, уборки. От того, что встаю в половине шестого, чтобы приготовить тебе завтрак. От того, что не могу планировать свой день, потому что ты в любой момент можешь привести гостей или придумать какие-то дела.
— Это же естественно! Женщина должна...
— Должна, должна! — взорвалась Марина. — А что должен мужчина? Только лежать на диване и требовать?
— Я не требую! Я прошу!
— Ты приказываешь. И не видишь разницы между просьбой и приказом.
Николай помолчал, потом сказал уже спокойнее:
— Ладно, не хочешь готовить — не готовь. Закажем пиццу.
— Дело не в пицце, — устало сказала Марина. — Дело в том, что ты не считаешься со мной. Вообще. Никогда.
— Это как не считаюсь? Я же тебя содержу!
— Содержишь. Как домашнее животное. Покормил, и хватит.
— Марина, прекрати нести чушь! У нас нормальная семья, как у всех!
— Нормальная? — она горько засмеялась. — А когда ты последний раз интересовался, о чем я думаю? Что меня беспокоит? Чем я живу, кроме твоих носков и котлет?
Николай молчал. Видимо, не мог вспомнить.
— Вот именно, — продолжила Марина. — Для тебя я не человек. Я функция. Готовка, стирка, уборка. А что у меня есть чувства, желания, мечты — это тебя не волнует.
— Какие мечты? — он искренне удивился. — Тебе уже за шестьдесят!
— И что? В шестьдесят жизнь заканчивается?
— Не заканчивается, но... ну какие мечты в этом возрасте?
Марина поняла, что объяснить ему бесполезно. Он просто не способен понять. Для него она давно не живой человек, а часть интерьера, как холодильник или плита.
— Знаешь что, — сказала она, — готовь сам для своих друзей. А я пойду прогуляюсь.
— Марина! — крикнул он ей вслед. — Ты же понимаешь, что я не умею готовить!
— Научишься, — бросила она, не оборачиваясь.
На улице было свежо. Марина медленно шла по знакомым дворам и думала о том, что произошло. Первый раз за сорок три года она открыто возмутилась. И ничего страшного не случилось. Мир не рухнул.
Зашла к дочери без предупреждения. Алена как раз купала маленького сына.
— Мам! А ты откуда? — удивилась дочь.
— Гуляла мимо, зашла.
— А папа где?
— Дома. Готовит ужин для гостей.
— Папа готовит? — Алена чуть не выронила ребенка. — Серьезно?
— Вполне.
Дочь внимательно посмотрела на мать:
— Мам, а что случилось? Ты какая-то... другая.
— Ничего не случилось. Просто устала быть прислугой.
— Прислугой? Мам, о чем ты?
Марина рассказала о сегодняшнем разговоре с Николаем. Алена слушала молча, качая на руках сына.
— Знаешь, мам, — сказала она наконец, — я давно хотела тебе сказать, но боялась. Папа с тобой действительно не очень хорошо обращается. Я это вижу, когда приезжаю к вам.
— Правда?
— Правда. Он тебя вообще не замечает как личность. Только как обслуживающий персонал.
— А я думала, мне кажется.
— Не кажется. И знаешь что? Правильно сделала, что не стала готовить. Пусть поймет, что ты не робот.
Домой Марина вернулась поздно. В квартире было тихо, гостей уже не было. Николай сидел на кухне мрачный и пил чай с бутербродами.
— Ну что, — спросила она, — как прошел вечер?
— Отлично, — буркнул он. — Заказывали пиццу. Генка спрашивал, где ты. Пришлось говорить, что заболела.
— Зачем врать?
— А что, правду сказать? Что жена взбунтовалась и ушла гулять?
— А что в этом плохого?
Николай посмотрел на нее долгим взглядом:
— Марина, что с тобой происходит? Ты стала какая-то... чужая.
— Не чужая. Просто перестала молчать.
— И что теперь будет? Ты больше готовить не будешь? Дом забросишь?
— Буду. Но не по приказу, а когда сама захочу. И не для твоих друзей, которых я не знаю и которые мне неинтересны.
— А если я попрошу?
— Попросишь — подумаю. Поговорим, обсудим. Может, договоримся.
— Договоримся? Мы что, деловые партнеры?
— А мы что, хозяин и раба?
Он замолчал, видимо, обдумывая ее слова. Потом спросил:
— А что тебе нужно? Чего ты хочешь?
Марина села напротив него за стол. Вопрос был сложный. Чего она хочет? Прожив столько лет без права голоса, она и сама толком не знала.
— Хочу, чтобы ты интересовался моим мнением, — сказала она медленно. — Хочу, чтобы мы обсуждали планы, а не чтобы ты решал за двоих. Хочу, чтобы ты говорил "спасибо", когда я что-то делаю для тебя.
— Спасибо? За что спасибо? Это же твои обязанности.
— Видишь? Вот в этом и проблема. Для тебя забота — это обязанность, а не проявление любви.
— А разве есть разница?
— Огромная. Обязанность делают через силу, по принуждению. А заботу — по желанию, от сердца.
Николай почесал затылок:
— Сложно как-то. Раньше все было проще.
— Раньше я молчала. А теперь больше не могу молчать.
Они сидели друг напротив друга за кухонным столом, за которым прожили столько лет. И Марина думала о том, что это, возможно, только начало большого разговора. Или начало конца. Но молчать дальше она действительно больше не могла.